Яков Львович Каплун

Воспоминания о жизни и деятельности
Фимы (Фрумы) Абрамовны Лебединской,
пианистки - концертмейстера и педагога.

Тетрадь I

Фима (Фрума) Абрамовна Лебединская
родилась 13 марта (нового стиля) 1907 года в Херсоне,
скончалась 3 сентября 1984 года в Москве.
Кремация состоялась 6 сентября 1984 г.

Она умерла от страшной затяжной мучительной болезни, в полном сознании своей обреченности; ни разу не было слышно ее стонов (кроме ночных часов, во время ее сна). В литературе встречается много описаний героической жизни и смерти. Но здесь вся наша семья на протяжении многих месяцев наблюдала подлинный героизм этой дорогой нам женщины и сопереживала ей. И как бы ни было велико желание описать последние годы и особенно – последние месяцы и дни ее жизни, это не представляется возможным, даже если пишущий обладал бы мастерством выдающегося писателя. Описать последний период ее жизни очень трудно (а временами просто невозможно), но ничего не писать тоже нельзя.

Фимуся была центром и фактическим главой нашей семьи в течение примерно пятидесяти трех лет. Ее трудовой стаж фактически равен пятидесяти семи годам. Прожита большая творческая жизнь замечательного талантливого человека. Эта жизнь могла бы сложиться более благоприятно, однако нашему поколению досталось время тяжелое. Но об этом после.

А пока еще несколько слов о наших медиках. Мы привыкли в подавляющем большинстве случаев относиться к врачам с доверием и уважением, во многих случаях – с чувством благодарности. Но как можно относиться к тем медикам, которые категорически отказываются помочь больному, зная заведомо, что онкологические заболевания причиняют особенно тяжелые страдания в последний период, когда оперативная помощь уже невозможна. Оперировать нельзя, но есть ведь множество разнообразных средств и препаратов, аппаратура для лечения лазером, ультразвуком, кобальтом и т. д. Неужели же это все только для "избранных" и особо высоких чинов? Но даже ни одного дружеского совета в отношении питания, ни одного болеутоляющего препарата не было дано ни в больнице имени Боткина, ни в другой больнице, куда просто даже больную не приняли, сразу же отправив домой...
(27 сентября 1984 г.)

Да, на душе тяжело и больно, ибо велико наше горе, невосполнима утрата, и чем больше времени проходит со дня ее кончины, тем сильнее горе и печаль.
(28 сентября 1984 г.)

Описать жизнь и творческую деятельность человека, не имея фактически под рукой материала в виде дневниковых записей или концертных программ (в общем-то, главный материал), располагая лишь некоторыми важными фотоснимками, но в основном ориентируясь на свою память и некоторые высказывания, – вот та нелегкая задача, которую я ставлю перед собой, хотя знаю, что "мое время" тоже на исходе, сил остается все меньше. Кроме того, литературным трудом мне не приходилось заниматься (не считая ранней юности) – ни таланта, ни опыта. Однако считаю, что обязан хотя бы в меру моих сил отразить ее и нашу совместную жизнь и творчество, полувековой юбилей которых можно было бы отметить еще в 1977 г.
Если говорить о форме изложения, то скорее всего это будут отдельные воспоминания о тех событиях, которые в ее, а затем и в нашей совместной жизни играли более или менее важную, значительную роль.
(29 сентября 1984 г.)

191–1915 гг. Начало занятий на фортепиано (точную дату начала занятий установить трудно, вернее – невозможно: отсутствие документальных данных), Херсон.

1920. Начало трудовой деятельности в украинском и русском драматических театрах, в кино (тогда еще немом), а также выступления в шефских концертах.

1923. Получение диплома после выпускного экзамена об окончании Херсонского музыкального училища.

(Примечание: в этом училище она не училась, а только выступила на заключительном экзамене, после чего получила направление в Одесскую консерваторию.)

1923, август. Принята с большим успехом в число студентов Одесской консерватории, в класс профессора Бибер.

(Примечание: в Одессе консерватория, как и во многих других городах Советского Союза, тогда носила иное название: муздрамтехникум, муздраминститут.)

С этого времени начинается новая нелегкая жизнь Фимочки Лебединской, новая эра ее занятий, успехов и деятельности. Но прежде чем перейти к дальнейшему, вернемся на некоторое время к ее пребыванию в Херсоне.
Дело в том, что Фимочка в три года осталась без матери, на руках у отца была большая семья, и он, естественно, не мог уделять всем детям того внимания, в котором они испытывали нужду. Однажды вечером к ним пришла тетя Гудя Яковлевна (так и будем в дальнейшем ее именовать) и обратилась к детям с вопросом, кто из них желает пойти жить к ней и дяде Григорию (брату отца). Фимочка вызвалась первая, и это решило ее судьбу: с этого вечера она жила и воспитывалась у дяди и тети. Они были люди бездетные, состоятельные и поэтому относились в Фимочке очень хорошо, тем более что девочка была добрая, послушная и талантливая. Они это обнаружили и начали учить ее игре на фортепиано. В этом и во многом другом их заслуга, и об этом Фимочка, а затем и я, очень хорошо помнили до конца дней дяди (1934 г. Херсон) и тети (умершей в эвакуации в городе Куйбышеве в 1943 г.).
О тете Гуде Яковлевне придется вспоминать еще не один раз.

(30 сентября 1984 г.)

В 1923 году и я был принят в Одесскую консерваторию по классу скрипки и с первого сентября начал занятия у Петра Соломоновича Столярского. Но здесь я должен оговориться: я пишу не свою биографию, а воспоминания о Фимочке и о нашей совместной жизни и деятельности... Хотя, конечно, многое мог бы написать о себе и моих контактах, знакомствах с разными людьми. Но это входит в задачу отдельного труда (десятилетия не хватит на его осуществление, и никому это не нужно... к тому же слишком поздно за это приниматься, или, как правильнее было бы сказать, "слишком поздно за это дело взялся").

С Фимочкой я познакомился в 1926 году, в одном из многих и частых в то время шефских концертов в зале Одесского политехнического института. ОПИ был подшефным Муздрамину институтом, поэтому там бывали часто большие концерты, в которых участвовали наиболее продвинутые и известные в консерватории студенты. На тот концерт я попал впервые (хотя я не был очень "популярен", меня все-таки П.С. рискнул послать), репертуар был из произведений Крейслера, Венявского, Сарасате, в общем – как у всех. Репетировать с аккомпаниатором мне не удалось, я даже не знал, кто будет аккомпанировать. Пришел к началу концерта и увидел, что рояль стоит не на сцене, а в партере около сцены с правой стороны, и сидят там две девушки, с одной из которых я уже однажды играл. Это была Берта (или, как ее тогда называли, Беба) Козель. К ней я и подошел показать ноты и договориться о некоторых условностях. Она меня и познакомила с Фимочкой Лебединской, "восходящей звездой" среди пианистов класса Бибер (или уже Дросейко, так как Бибер уехала).
(1 октября 1984 г.)

На следующий день мы встретились на консерваторской лестнице, ведущей на второй этаж, причем я ее не заметил, а она, увидев меня, весьма громко поздоровалась со мной, сделав "выговор" за то, что "людей не замечаю" и "вяло здороваюсь". После этого мы долгое время не встречались, оба занятые своими делами и заботами. А между тем, о ней шли разные слухи, главным образом хвалебные, а иногда и невеселые (о болезни: в частности она, единственная, некоторое время болела "слоновой" болезнью, от которой человек неимоверно полнеет, становится толстым, но потом болезнь бесследно проходит). Ее часто приглашали на работу то в драмтеатр, то в известный тогда хор Леонтовича. Кроме того она великолепно читала ноты на лекциях по музыкальной форме профессора Александра Антоновича Павленко, одного из самых строгих педагогов консерватории (его лекции назывались "энциклопедия").
Он очень высоко ценил ее талант, музыкальность, особенно когда приходилось для студентов проигрывать произведения Баха. В 1926–27 учебном году состоялся ее klavierabend в Большом зале консерватории.

(Примечание: Большой зал Одесской Консерватории по своему виду и количеству мест весьма похож на Малый зал Московской Консерватории, с таким же балконом и т.д.)

Получить такую возможность выступить в целом концерте самостоятельно мог далеко не каждый. Некоторым такой концерт засчитывался как выпускной (дипломный), вероятно и для нее это был выпускной концерт, хотя я знаю, что она готовила еще одну программу. К сожалению, на том концерте я не присутствовал, но после него рассказывали об этой чудо-девочке, о ее большом заслуженном успехе. Программа состояла из органного концерта Вивальди-Баха, сонаты Бетховена, Испанской рапсодии Листа, Кампанеллы, пьес Скрябина и Прокофьева.
К весне 1927-го стали готовиться к экзаменам, – кто к переводным, а кто к заключительным (выпускным). Фимочка стала готовиться к выпускным экзаменам, в которые входило обязательное исполнение одного камерного произведения. Петр Соломонович вел не только скрипичный класс сольной игры, но и камерный класс – сонаты–трио–квартеты и т.д. В том 1927 году он впервые поручил мне выступить в камерном классе с пианистками-выпускницами Ф. Лебединской и Л. Воздвиженской. С первой я должен был играть 2-ю сонату Грига, со второй – его же 3-ю сонату (до-минор). Таким образом мы вновь встретились с Фимочкой, теперь уже за сонатой Грига соль-мажор. Это была наша первая творческая работа. Экзамены с ней и Воздвиженской прошли благополучно, можно сказать успешно. Затем я с этими пианистками работал неоднократно, но с Фимочкой судьба, пусть и не сразу, соединила меня на всю жизнь.

После экзаменов Фимочка уехала домой в Херсон. Хотя я проводил ее к пароходу (вместе с ее подружками), но тогда, кроме обещаний изредка писать друг другу, никаких особых чувств, кроме дружеских (взаимоуважения), между нами не было.

На лето я не уезжал из Одессы в родные пенаты в Первомайск. Мы с Владимиром Фемилиди засели писать контрапункты строгого письма – с тем, чтобы ускорить учебный процесс и перейти сразу к изучению свободного стиля и фуги к осени. Это лето вообще было для меня насыщенным и знаменательным. Занимался с учениками, которые проживали в курортных дачных местностях, куда часами надо было ездить в трамвае. В это лето Фемилиди, с которым мы тогда очень сблизились, настроил меня, уговорил написать для скрипки вариации на тему Глазунова, взяв тему его вариаций для фортепиано фа-диез минор. В короткий срок я и сочинил эти вариации для скрипки соло (писал иногда в трамвае, иногда дома, где тогда жил на улице Короленко 9, кв. 29). Но это уже относится к моей биографии, хотя соблазнительно внести в эту тетрадь воспоминание о встрече с самим Глазуновым. Однако об этом в другом месте и в другое время.
А сейчас добавим, что от Фимочки я, кажется, имел очень коротенькое письмецо, в котором она писала, что устроилась на работу. Возможно, что я ей ответил, но эти наши письма не сохранились, и я точно не помню, о чем писал. Так прошло лето (на недельку я все-таки съездил домой, к радости моих родителей, братьев и сестер, и даже в лагере для красноармейцев устроил концерт в несколько сеансов в разных палатках). Знал я, что она еще должна приехать и выступить с дипломной работой – сольным концертом, но это только к весне. А пока дела пошли своим чередом у нее и у меня.

Но вскоре я узнал от ее подруг (Бебы Козель, Наташи Гутман, Доры Бурдман), что Фимочка тяжело заболела какой-то непонятной болезнью, что она потеряла память и не может ничего играть наизусть, только по нотам, да и то после долгих занятий, а вместе с потерей памяти произошла потеря зрения – почти на девять десятых. Это было большим несчастьем для такой талантливой девочки, она лишалась возможности публично выступать. Ведь принято было всё играть на память, а здесь она еще стала плохо видеть, совсем беда. Очень мне было жаль ее. Но ведь я ничем не мог ей помочь, да и медики ничем существенно ей не помогли, кроме разве подбора очков, которые она с тех пор очень часто меняла.

Таким образом прошла зима (опять своих дел не буду касаться, иначе мое повествование разрастется так, что с основной задачей не справлюсь).
(2 октября1984 г.)

Уже прошел месяц, как Фимочка скончалась. Сейчас я думаю о том, что нужно было писать о ней, когда она еще была жива и здорова. К сожалению, осознание приходит иногда слишком поздно.

Фимочка приехала в Одессу весной 1928 года, кажется, еще в апреле. Мы встретились как старые друзья. Она мне рассказала о своих злосчастиях, но в ней не было ни капли пессимизма. Наоборот, она была очень жизнерадостна, приветлива, общительна и заявила, что хотя сольного концерта не состоится, но диплом у нее обязательно будет по линии камерной музыки. Конечно, камерную музыку тоже надо играть хорошо, и далеко не каждый музыкант-пианист или скрипач (виолончелист) способен быть мастером камерной музыки, ансамблевой игры. Мне оптимизм Фимочки очень был по душе, она выразила желание сыграть со мной сонатный вечер, и я охотно согласился, хотя у меня самого время было ответственное, свободного времени совсем не было. Однако с разрешения Петра Соломоновича мы приступили к подготовке программы.
Здесь я должен был бы сделать небольшое отступление и коснуться своей биографии. Был я тогда студентом композиторского факультета, заканчивал второй курс, а скрипичные дела у меня были неблестящие, не в смысле успеваемости, а по части занимаемого положения, так как не разрешалось одновременно быть на двух факультетах. Конечно, надо было раньше кончать по классу скрипки, а потом уже долбить композиторские предметы. Но вышло все не так, и потом это вообще сыграло отрицательную роль в моей биографии, вернее – в жизни. Вот почему и программа нашего концерта носила несколько странный характер. Так, одно отделение было отдано сонатам, второе отделение состояло уже из других произведений, которые для пианиста означали аккомпанемент, а для скрипача – сольные концертные произведения. Как бы там ни было, концерт наш состоялся 12 июня 1928 года.
В первом отделении исполнялись соната Крыжановского (композитор, член Беляевского кружка) и 2-я соната-поэма Катуара, которая, по нашим сведениям, исполнялась в Одессе впервые (как, впрочем, и Крыжановский). Во втором отделении мы исполняли мои вариации на тему Глазунова, к которым я еще зимой успел написать партию фортепиано (получилась большая вещь) и поэму Шоссона, в которой партия фортепиано является по существу не менее ответственной, чем партия скрипки, во всяком случае эта поэма звучит как дуэт.
(3 октября 1984 г.)

Концерт прошел успешно, на нем присутствовали многие коллеги-студенты, а также виднейшие педагоги и профессора. Особенно дорого было для нас присутствие профессора истории музыки Тюнеева, одного из самых интересных педагогов и людей консерватории, замечательного пианиста, у которого звук (туше) на фортепиано был необычайной красоты, да и пользовался он глубочайшим уважением и авторитетом в консерватории абсолютно у всех. Он нас очень поддерживал, хотя ему не нравилась соната Крыжановского. Но вот наш глубокоуважаемый Петр Соломонович отсутствовал. То ли он был недоволен программой, то ли считал, что мы не готовы, но он сказался больным (хотя до этого никогда не пропускал по болезни ни одного концерта). Мои вариации и поэму Шоссона в моем исполнении он уже слышал на классном вечере, а первое отделение было ему незнакомо, хотя мы два раза были на его уроках, но ничего существенного он тогда не говорил, и возражений против нашего исполнения, особено труднейшей сонаты Катуара, у него не было.

Вскоре после концерта Фимочка прощалась с Одессой, с консерваторией и уехала в Херсон (конечно, были очень трогательные проводы), теперь уже совсем, навсегда. Обещали друг другу писать письма, давать знать о себе. Надо отметить, что во время занятий и подготовки к концерту мы все больше узнавали друг друга, сближались. Она была очень общительна, приветлива, и, казалось, всегда в хорошем настроении. Занимались мы больше всего у Доры Бурдман (куда мне было очень далеко ходить), иногда в консерватории, а у меня на улице Короленко заниматься было невозможно из-за плохого инструмента, да и отношения с хозяевами к тому времени у меня были "не в лучшем виде". В общем, мало-помалу я увлекся Фимочкой настолько, что когда она уезжала, почувствовал ужасающую тоску. Ведь дело тут не только в увлечении (кажется, взаимном), а в том, что мы стали очень близкими друзьями, благодаря музыке.

Однако в то время у меня еще серьезных намерений не было и не могло быть, так как моя жизнь была не устроена, неустойчива, да и учиться еще надо было, и меньше всего мне приходила в голову мысль о своей семье или женитьбе. А если появилась бы такая (я бы сказал, блажная) мысль, то еще до Фимочки у меня были на виду неплохие кандидатуры. Но, повторяю, это меня не интересовало.

Мы продолжали переписываться вплоть до моего отъезда из Одессы в Москву в октябре 1928 года. Лето я провел в Одессе (на короткое время приезжал к родителям). Квартира была уже в Успенском переулке, и там мне было много хуже, чем у предыдущих хозяев, где я мог целыми днями пользоваться фортепиано, хотя для сочинения музыки в нем не нуждался. Но было тихо и спокойно, и вот тогда, когда вопрос о моем отъезде был окончательно решен, я написал Фимочке музыкальное письмо (вокальная партия и фортепиано) в форме одночастной сонаты. Это было моим единственным сочинением после театральной музыки и вариаций. Фимочке мое письмо понравилось, и это меня окрылило (в отношении стиля это был шаг назад по сравнению с предыдущими работами, но зато вся музыка, как и текст, вылились вдохновенно и очень быстро). Но здесь наше письменное общение на время прекратилось, так как я отправился в Москву. Конечно, надо было бы об этом написать подробно, тем более, что с этим было связано очень многое в моей жизни, особенно больно и жалко было расставание с Петром Соломоновичем Столярским (который буквально плакал, когда узнал, что я уезжаю и его покидаю). Однако оставаться в Одессе я уже не мог и к этому были многие причины.
(5 октября 1984)

После длительного, почти десятидневного перерыва, вновь приступаю к продолжению воспоминаний.

В нашей переписке был тоже изрядный перерыв, связанный с моими сборами к отъезду. За пять лет моего пребывания в Одессе я, можно сказать, врос в этот город, появились не только коллеги по консерватории, но и многие знакомые среди музыкантов старшего поколения, а также люди различных немузыкальных профессий. Оставались и очень близкие друзья, с которыми грустно было расставаться, в том числе и пианистки, с которыми я в течение пяти лет общался. Но об этом в другой раз и в другом месте.

Итак, в первых числах октября, 4-го или 5-го, я прибыл в Москву, долгожданную с 1920 года, когда я был здесь впервые. Друзья-одесситы снабдили меня целым ворохом писем, но, увы, остановиться мне было не у кого. Особенно меня подвел человек, которого я считал ближайшим другом, бывший скрипач, ставший журналистом и поэтом (Л. Ш-р).

(Примечание: в дальнейшем имена и фамилии людей, к которым у меня отношение отрицательное, будут упоминаться только сокращенно или инициалами.)

Он незадолго до этого приезжал в Одессу в отпуск, дело было летом, и мы очень много времени проводили вместе. Он все время уговаривал меня ехать в Москву, заехать к нему и пожить несколько дней, пока не устроюсь в общежитии. Но когда я приехал, он встретил дома меня весьма прохладно, заявив, что у него семь человек в комнате и что даже в коридоре (очень большом) я не могу быть. Положение мое усугублялось тем, что в кармане у меня оставалось всего восемь рублей, из которых часть уже ушла на трамвай.

Настроение сразу испортилось настолько, что я даже об остальных письмах и не подумал, целый день бродил почему-то по Ленинградскому шоссе, где нет ни гостиниц ни ресторанов, и лишь к вечеру надумал вернуться к вокзалу, там перекусить и переночевать (по образцу 1920 года), а там видно будет, что предпринять.

Но я поступил иначе: приехав к Брянскому (ныне Киевскому) вокзалу, я увидел на той же площади гостиницу "Одесса". Так как я уже изрядно устал (вещи мои оставались в камере хранения вокзала), то решил войти в гостиницу. Там с меня содрали за отвратительный номер 4 рубля 50 копеек, так что я почти остался без денег (клопы не давали спать всю ночь). Пришлось утром принять решение, которое разбивало мои планы, но иного выхода не было.

Мне было известно, что в Центральном Доме Красной Армии набирают молодых музыкантов в симфонический оркестр. Туда я и отправился. Как раз была репетиция, я дождался перерыва и встретился с начальником и главным дирижером Красной Армии. Там уже находились некоторые одесситы: скрипачи и духовики, они сразу меня рекомендовали, как хорошего скрипача, альтиста, дирижера и композитора, так что Чернецкий предложил мне место концертмейстера вторых скрипок, мотивируя тем, что ему надо укрепить эту группу. Я согласился (хотя не очень охотно) и вот таким образом стал красноармейцем-музыкантом на два года. Но в дальнейшем я об этом не жалел (как некоторые другие). Два года прошли с пользой и "почти" незаметно.
Когда дела мои в ЦДКА утряслись, я написал Фимочке довольно длинное обстоятельное письмо, и с этого времени у нас наладилась регулярная переписка. Главная суть была в том, что она одобрила мое вступление а оркестр ЦДКА.
(14 октября 1984 г.)

С приездом в Москву и вступлением на военную службу в симфонический оркестр ЦДКА им. Фрунзе (оркестр носил название "имени ОССОВИАХИМА"), началась новая эра в моей жизни, а значит – в моем общении с Фимочкой. Мы могли только посылать друг другу письма (служба без отпусков два года). Трудно было представить себе такой перерыв в нашем общении. Кто знает, что могло произойти за это время в жизни и судьбе Фимочки – она могла выйти замуж, а я, наоборот, с женитьбой должен был подождать до конца службы. Предложения я Фимочке не делал и не договаривался о том, чтобы она меня ждала. Просто писал ей длинные подробные письма, в которых сообщал о своей жизни и занятиях в Москве, поздравлял ее с праздниками, время от времени посылая ей подарки: новые ноты для фортепиано, иногда даже новую рукопись моего сочинения. От нее я получал лаконичные ответы (иногда даже совсем короткие), но всегда теплые, сочувственные.

В 1928–1929 годах она работала в кино, в небольшом музыкальном ансамбле. Она должна была подбирать музыку к картинам и вести ансамбль (руководящая работа). Уезжать из Херсона для продолжения занятий она не собиралась, да и не могла, так как фактически на ее иждивении были старики – дядя и тетя. И, естественно, получаемого оклада в кино ей было мало. Вскоре я получил от нее сообщение, что она поступила на курсы по изучению английского языка, машинописи и, кажется, стенографии (английской). Вскоре она была принята на работу в Херсонское отделение Экспортлеса, как переводчица. Уже это одно говорит о ее незаурядных способностях в изучении иностранных языков (несмотря на то, что до этого она перенесла травму с потерей памяти и зрения). Там же она работала машинисткой на английской машинке, что тоже не так-то легко и просто, особенно если учесть трудности английской фонетики и правописания (я в это время в Москве тоже изучал английский язык). Таким образом она могла обеспечить существование себе и старикам. Дядя ее, Григорий Яковлевич, прирабатывал в качестве стекольщика, но его заработки были очень малы, к тому же он не работал в госучреждении, считался как бы кустарем, но не состоял ни в какой артели. Короче, им было тяжело, особенно, когда была введена карточная система... Итак, Фимочка работала днем в Экспортлесе, а вечером в кино.
(16 октября 1984 г.)

Продолжая изложение своих воспоминаний, должен сказать, что мне будет все труднее, так как под рукой, к сожалению, нет нужных материалов, особенно писем. Как я уже писал выше, из Москвы я отсылал Фимочке большие подробные письма, в которых я рассказывал ей подробно о моей жизни, занятиях, даже делился сокровенными мыслями, рассуждениями. Письма, которые я получал в ответ, были очень краткие, хотя, как я уже говорил, теплые, сочувственные. Но если я ее письма сохранял (что в условиях общежития или казармы было весьма трудно, так как существовала опасность, что они попадут в чужие руки), то она, живя не в общежитии, мои письма не сохраняла, за редкими исключениями.

Что касается моей жизни и работы в Москве, то я это опишу отдельно в примечании, в котором будет рассказано о том, каким образом мне осенью 1929 года был предоставлен краткий внеочередной отпуск на шесть суток (вместе с проездными документами) для поездки в Херсон и Первомайск, который я, конечно, не мог миновать.

Вернулся я тогда в Москву без опозданий, кажется, (или с опозданием на 12–14 часов), а перенес в этом "путешествии" мучений немало. Но ведь это было все ради любимой, которую я тогда видел очень мало: сидел в кино, пока она играла, а потом она ко мне подходила, когда другой пианист приступал "к делу". А утром следующего дня я уже уехал (и в течении шести суток почти не спал). Вся эта затея с этим кратковременным отпуском была, конечно, глупостью, которую я осознал потом, но тогда я даже от краткого свидания с Фимочкой, которую не видел почти полтора года, просто не мог отказаться.

Впервые она тогда познакомила меня с ее стариками – дядей и тетей. Говоря о первом впечатлении (которое обычно остается надолго), можно сказать, что мы с дядей Григорием Яковлевичем прониклись взаимной симпатией, чего нельзя сказать о Гуде Яковлевне, с которой как будто сразу (и до конца жизни) установились неприязненные отношения. Однако знакомство (первое) длилось очень мало времени, не больше получаса. Надо здесь прямо сказать, что старуха мне совсем не понравилась (она уже тогда была, по крайней мере на вид, очень стара и отталкивающе неприятна, и я в душе посочувствовал Фимочке, что ей необходимо с этой старухой общаться и т.д., хотя они жили в разных квартирах).

Итак, я побывал осенью (кажется в сентябре) в Херсоне и повидал Фимочку. К тому времени я уже воспылал к ней довольно сильным чувством.
(24 октября 1984 г.)

Не буду сейчас останавливаться на деталях моей поездки, хотя некоторые подробности, возможно, интересны.

Итак, я вернулся в ЦДКА с небольшим опозданием, как я уже говорил, на которое никто не обратил внимания. Но я обратил внимание на то, что за неделю моего отсутствия в командире что-то изменилось, произошли какие-то изменения в поведении даже ближайших товарищей, все как будто стали гораздо серьезней. Впрочем, об этом здесь не буду писать, только в примечаниях.

Я приступил к исполнению своих обязанностей как ни в чем не бывало. Как обычно, стал посылать Фимочке письма, очень длинные – по 12–14 страниц на бумаге большого формата, почти ежедневно, не реже чем через день. Конечно, для того, чтобы писать такие письма, нужно было располагать временем, а у меня его было совсем мало. Писал главным образом по ночам, систематически не досыпая, но не только из-за писем. Ведь я тогда очень много занимался, хотя в консерватории не состоял, моими учителями были выдающиеся педагоги-профессора Абрам Ильич Ямпольский (скрипка) и Николай Сергеевич Жиляев (композиция). Они бескорыстно отдавали мне и многим другим молодым музыкантам свой труд, свое время. Конечно же, они были для нас образцом во всех отношениях. Но об этом подробно напишу в другом месте (под рубрикой "Примечания"). Здесь же еще упомяну только, что квартетом мы занимались у профессора Евгения Михайловича Гузикова. Это был второй квартет, в котором я принимал участие (состав квартета: Н. Шварц – первая скрипка, В. Локшин – вторая скрипка, Я. Каплун – альт, И. Диамант – виолончель), выступления наши были часты. Репетиции ежедневно, порой совсем не было свободного времени, я часто менялся с товарищами на ночные дежурства, чтоб иметь возможность работать – сочинять музыку и изучать, что требовалось. На сон оставалось часа три.

Так шло время. От Фимочки я получал письма не столь часто, как посылал, но не реже одного раза в неделю, что было для меня тоже большой радостью. Ведь кроме нее и родителей, я ни с кем не переписывался, и получение письма превращалось обычно в праздник (если дома все было благополучно). Она продолжала работать и учиться на курсах английского языка.
Время приблизилось к моей демобилизации. В начале октября 1930 года я был принят в большой симфонический оркестр Всесоюзного (или как оно тогда называлось, Московского) Радио, на второй пульт группы альтов! Для начала штатской (или, как тогда говорили, гражданской) жизни совсем неплохо. Плохо было то, что я за два года пребывания в ЦДКА не умудрился обзавестись знакомыми и мне некуда было выезжать из общежития (казармы) ЦДКА. Не было квартиры, ни даже угла.
(31 октября 1984 г.)

Сегодня ровно два месяца, как перестала дышать моя Фимуся. Скорбь моя безгранична, мысленно я почти все время разговариваю с тобой, глядя на твой портрет, и даже во сне вижу тебя часто, но ты молчишь, увы. Кроме того, чувствую вину перед тобой, ведь я так и не сыграл тебе "колыбельную" и другие мелодии, которые ты любила, и не побеседовал с тобой на прощание, как я это неоднократно в последние дни хотел сделать, но так все и осталось желанием. Сам не могу вспомнить, что меня тогда отвлекло от тебя и всего этого. Именно отвлекло. И я себя буду терзать до конца дней (благо, надеюсь, что мне теперь недолго ждать).
(3 ноября 1984 г.)

1930 год оказался в моей жизни (да и в жизни всей оркестровой команды) бурным и деятельным. В этом году мне не удалось съездить на юг, некогда было. Во главе нашего оркестра был Василий Целиковский, тогда еще молодой дирижер и очень активный, деятельный человек. Он устраивал частые выездные концерты. Хотя в апреле нас отправили в подмосковные лагеря (теперь эти места давно застроены жилыми домами), но летом, кроме того, мы более двух месяцев совершали агитпоход на пароходе "Штиль" по городам Волги, где выступали с симфоническими и камерными (квартет) концертами. Это было интересно, и если будет возможность, я обязательно опишу эту поездку. Не было ни малейшей возможности отлучаться, таким образом я дотянул до начала октября. Хотя я был уже зачислен в оркестр Радио, но демобилизовался я только в начале ноября, до этого мне просто некуда было "въезжать".
Меня пожалел Лев (Левон) Оганджанян (концертмейстер вторых скрипок) и порекомендовал одной хозяйке во Всехсвятском переулке, которая согласилась предоставить мне койку (это называлось "угол"), но подробно об этом в другом месте.

Наряду с большим симфоническим оркестром, на радио были еще музыкальные коллективы: опера со своим, оперным оркестром и малый симфонический оркестр под управлением Фердинанда Криша, замечательного музыканта и хорошего человека, у которого я стал работать по его приглашению с января 1931 г. заместителем концертмейстера первых скрипок. Концертмейстером был Альтерман, но он проработал при мне недолго, заболев тяжелой формой туберкулеза. Это был великолепный скрипач, отличный музыкант и хороший товарищ, с которым я познакомился раньше, когда принимал участие в концертах "Персимфанса", а также в камерных концертах по радио, например, в секстете Чайковского, ансамблях Шуберта и Бетховена. С ним было очень интересно и приятно работать. Увы, он вскоре выбыл из строя. Но я отвлекся.

К концу 1930 г. мне удалось взять отпуск на несколько дней за свой счет (я еще тогда работал в большом оркестре) с тем, чтобы поехать в Херсон и обратно, там с Фимусей встретить Новый год и вернуться на работу. Но получилось одно огорчение.

Дело в том, что тогда из Москвы в Херсон и обратно не было прямого поезда, а шел только один вагон, который приходил из Москвы в Харьков; там этот вагон прицепляли к поезду "Харьков – Херсон". Этот вагон прибывал московским поездом в Харьков приблизительно за час или более до отхода второго поезда. Я выехал 29 декабря с таким расчетом, что 31-го утром прибуду в Херсон. Но судьба сыграла в лице железной дороги злую шутку, а именно: поезд из Москвы с нашим вагоном опоздал, прибыл в Харьков через час после того, как оттуда отправился поезд в Херсон. Таким образом вагон наш некуда было прицеплять, и мы, пассажиры этого вагона, были в пути лишние сутки, просидев встречу Нового года в вагоне. В Херсон я прибыл только 1 января, и то с большим опозданием. Конечно, и Фимочка и я были очень огорчены. Но я все-таки пробыл с нею двое суток и только 3 января отправился обратно в Москву.

В эти двое суток мы много вместе играли, вообще было очень приятно, несмотря на огорчение, которое, впрочем, на настроении не очень отразилось. Мы условились, что я приеду ко дню ее рождения, к 13 марта. Я надеялся, что к этому времени мои квартирные дела поправятся и я смогу, наконец, сделать ясное предложение о браке, а может быть, даже оформить наш брак к ЗАГСе. Но дело обернулось иначе. Получилась неудача, как и в начале года.
(3 ноября 1984 г.)

Продолжаю описание одного из весьма тяжелых и огорчительных эпизодов в наших взаимоотношениях. Как я уже писал выше, тетка Гудя Яковлевна с начала нашего знакомства отнеслась ко мне неприязненно. Это ощущалось в ее кратких репликах, когда я у них находился, подчас довольно язвительных. Это ее отношение ко мне сыграло плохую роль в отношении Фимочки ко мне. Приближалось 13 марта. Получить снова отпуск на неделю без сохранения содержания после того, как прошло всего два месяца после первого отпуска, было весьма затруднительно, тем более, что трудно было найти замену на время моего отсутствия (тогда я уже играл в оркестре Криша). Денег тоже было мало. В конце концов все удалось уладить, мне дали отпуск, я купил билет и некоторые подарки и был уже готов к поездке.

С горечью вспоминаю тот день накануне отъезда. Я еще жил на квартире у Анны Францевны Савицкой (ул. Красноармейская, Инвалидный тупик). Поехал на радио, которое базировалось тогда в здании Центрального телеграфа, забрал свои инструменты – скрипку и альт, папку с хранившимися там нотами и рукописями, а также получил некоторые справки и деньги за разовые выступления. Нагрузившись (хотя, кажется, я был тогда без скрипки, а с одним альтом, но с огромной толстенной папкой с нотами) отправился к трамваю, тогда единственному виду транспорта, который шел по улице Горького и дальше по Ленинградскому шоссе (теперь проспект). Но у Белорусского вокзала мне предстояла пересадка в другой трамвай. А здесь, на площади Маяковского, где я садился, было очень много народа. Когда я входил, какие-то парни помогли взобраться, но внутри было очень тесно и с моим грузом было просто невыносимо. Однако билет трамвайный я у кондуктора купил, а бумажник, в котором были все мои документы, деньги и железнодорожный билет в Херсон, я вложил, как обычно, в карман брюк, но воры за мной следили, и я совсем не заметил, когда у меня вытащили бумажник. Уже у Белорусского вокзала я понял, что меня ограбили.

Это был ужасный удар. Но еще более тяжелый удар меня ждал дома, на квартире в Инвалидном тупике. Там меня ждало письмо от Фимочки, очень краткое, без "лишних" объяснений, она писала, чтобы я к 13 марта НЕ ПРИЕЗЖАЛ (!). Здесь я потерял самообладание и в присутствии Анны Францевны разревелся так, как до этого никогда не ревел, да и кажется после того не ревел при самых трагических обстоятельствах. Хозяйка мне тогда очень сочувствовала, успокаивала, но этот двойной шок нанес мне рану надолго (а может быть даже на всю жизнь, хотя война нанесла куда более тяжелые удары). В тот момент я просто не знал, что мне предпринять, и хотел даже покончить с собой. Но повторяю, не будь тогда рядом со мной Анны Францевны, мне было бы гораздо хуже. И поэтому, хотя она вскоре нанесла мне обиду и преподала урок, я все-таки вспоминаю ее с благодарностью. Ну, а что я предпринял потом, я (если успею и удастся) изложу в другой тетради.

Итак, ко дню рождения я в Херсон, конечно, не попал.
(4 ноября 1984 г.)

В то время я уже имел близких друзей, с которыми я общался часто, на работе, а также посещая их дома, будучи уже знаком с членами семьи. Одним из ближайших друзей был уже упомянутый Л. Оганджанян – концертмейстер вторых скрипок и вторая скрипка в армянском квартете (как он именовался в то время, впоследствии квартет имени Комитаса). С ним я бывал откровенен, доверяя ему всецело. Он первый узнал о моей беде, и, конечно, очень мне сочувствовал. Кроме него, еще два-три человека узнали о моих "делах". Мне предстояла длительная работа по восстановлению документов, начиная от военного билета, профсоюзного членского билета, членского билета Центрального Дома Красной Армии и еще многих других. Кроме того, я остался совсем без денег, а это было очень плохо потому, что надо было влезать в долги или голодать. Фимочке я перестал писать. Обида была огромная. Провал надежды на счастливое будущее.
Прошло немало времени, более месяца, кажется. Вдруг получаю от Фимочки письмо, которое тогда показалось мне довольно странным. Она писала так, как будто ничего не случилось в наших взаимоотношениях, выражала удивление почему от меня нет писем и вообще как будто от нее и не было письма с "просьбой" не приезжать ко дню рождения. Конечно, сразу я не мог ответить на это письмо, которое вызвало у меня недоумение. Но в конце концов я не выдержал и все-таки ей написал. Кажется, я не изложил тогда в письме всю горечь моих переживаний, а только частично намекнул (самолюбие не позволяло).

Отпуск без сохранения содержания я ликвидировал сразу. На работе в оркестре Криша я себя чувствовал все увереннее и лучше, хотя я уже выполнял обязанности концертмейстера первых скрипок в связи с болезнью Альтермана. Иногда даже приходилось заменять Криша, по его же предложению, за дирижерским пультом, который тогда превращался в пульт стоячего скрипача. Для меня это было ново, опыта руководства оркестром я не имел и частенько в такие моменты очень волновался, но музыканты считали, что я хорошо справляюсь со всеми обязанностями (скрипача и дирижера).
Переписка с Фимочкой постепенно наладилась, вместе со взаимоотношениями. Так время шло.
Здесь должен добавить то, что следовало внести в другую тетрадь с примечаниями: оркестр Криша с января 1931 года целиком был приглашен на работу в только что открывшийся ресторан для иностранцев гостиницы "Метрополь". Работали мы там в дневное время, т.е. во время обеда, с двух до шести часов (или с трех до семи). Получали мы за наш труд такие же оклады, как и на радио, плюс бесплатный обед этого первоклассного ресторана. Зал там был с большой эстрадой, как в настоящем концертном зале, и работать там было очень приятно.

Приблизился август, месяц нашего отпуска. Хотя я еще тогда не проработал года, но, как и всем, мне был предоставлен месячный отпуск с полной оплатой (но только по основной работе) и я мог наконец-то уехать не на один день.
(5 ноября 1984 г.)

В первых числах августа я прибыл в Херсон.

Поселился в гостинице в центре города, недалеко от Успенского переулка (который, впрочем, уже был переименован в Спартаковский, как и ближайшая улица). Уже с утра я приходил к Фимочке домой, там мы проводили время до обеда, расставались до вечера. Вечером я приходил в кино. Мне приходилось покупать билеты в кино на каждый сеанс, чтобы не вызывать нареканий или подозрений. Это, конечно, "влетало в копеечку" (хотя билеты тогда были дешевые), ведь приходилось покупать билеты на три и даже четыре сеанса. Кинотеатр был летний, на свежем воздухе было приятно ждать, пока Фимочка освободится и сможет подойти ко мне в один из последних рядов, где я сидел. После кино мы с ней еще гуляли, я провожал ее домой, иногда засиживался часов до двух ночи и только после этого отправлялся в гостиницу. Днем мы много играли (не хочется применять слово "музицировали"). Я привез ей тогда 2-ой концерт Рахманинова и другие его произведения, Шимановского, а для фортепиано и скрипки – "Пульчинеллу" Стравинского, произведения Крейслера и других авторов, которыми мы тогда увлекались; проигрывали и мои поэмы. Вообще, проводили время интересно, играли и беседовали.

Иногда Фимочка приглашала меня обедать вместе с нею у ее тетки. Так как я уже был прочно устроен, кроме жилья, я все же решил официально и откровенно обратиться к Фимочке с предложением быть моей женой. При этом я оговаривал условие, что окончательно дело будет решено в зависимости от того, как устроятся мои жилищные дела. Возможно, что придется уехать из Москвы в другой город, где мне предоставят жилплощадь. Фимочка была согласна и в другой город со мной поехать, но так, чтобы и она могла там работать.

Итак, решение было принято, она была согласна выйти за меня замуж. С этого момента я был уже целиком захвачен организацией будущего нашего жития-бытия. Однако из Херсона я все-таки вначале поехал в Первомайск, к себе на родину, к родителям. У них тоже пробыл дней десять. О моем будущем (предстоящем) браке ничего не говорил, только сказал, что у меня есть девушка в Херсоне, на которой я хотел бы жениться, но пока нет возможности из-за отсутствия комнаты. А моя мама сватала за меня другую девушку, да и были тогда несколько вероятных невест, но я от всех категорически отказался.

Мой брат Иона (Лёня) служил тогда в армии и обратился ко мне с просьбой выступить в лагере перед красноармейцами. Пианиста у меня не было, искать в Голте пианиста мне не хотелось и было некогда, так как я уже собирался в дорогу, и я согласился выступить в нескольких палатках (несколько сеансов) без аккомпанемента. Играл я музыку сугубо серьезную, классическую: Баха, Паганини, Чайковского и даже первую часть концерта Прокофьева, которая красноармейцам очень понравилась, хотя это для них было очень сложно. Конечно, не обошлось без Крейслера. Мои концерты там прошли успешно, но для широкой первомайской публики я в тот раз не выступил ("не было спроса...").

Мой отпуск подошел к концу, и я, с грустью попрощавшись с родителями и всей семьей, уехал в Москву. В конце августа или первого сентября приступил к работе во Дворце Труда и в Метрополе, т.е. в оркестре Криша.
(11 ноября 1984 г.)

Сентябрь 1931 года был последним месяцем моей работы в Москве на Радио. Жил я тогда уже не у Савицкой, а на Остоженке, в Зачатьевском переулке, в подвале, у родителей скрипача Михаила Борисовича Рейсона, с которым меня познакомил И. Вакс и с которым я к тому времени очень сблизился, а также со всей его семьей, родителями м сестрами. Жена Рейсона, Ольга Яковлевна, была очень милой, приятной женщиной, мать двоих сыновей. Именно по ее рекомендации я и попал в подвал к старикам и старшему брату Рейсонов. Некуда было деться, Анна Францевна категорически меня выселяла, хотя других жильцов своего дома оставила. В подвале были две комнаты и коридор. В одной комнате располагался брат Мих. Бор-ча (не помню его имя, но помню, что он был не особенно удавшийся виолончелист, который, однако, работал не по музыкальной профессии, а на заводе, кажется тормозном). Во второй комнате, которая была побольше, жила (т.е. ночевала) работница какого-то завода, девушка симпатичная, а мне был отдан в пользование старый диван. В коридоре ночевала домработница. К концу моего пребывания в Москве в подвал вселились Ваксы, т.е. Изя и Женя Алиэзер, которые недавно поженились, но которым тоже негде было жить. Мне пришлось перейти в комнату к брату Рейсона, но это было уже накануне, за несколько дней до моего отъезда.

Однако я ничего не сказал о том, как устроился мой отъезд. Хотя это относится к моей биографии, тем не менее необходимо об этом здесь рассказать, иначе дальнейшее будет непонятно. Добавлю только, что в подвале я жил уже с весны, так как еще тогда мне было предъявлено требование выехать. Может быть нашел бы что-нибудь получше, если бы не экстренность, однако я не хотел скандалить с Анной Францевной и воспользовался первым предложением друзей.

Теперь перейду к описанию того, как устроилась моя поездка на работу в город Тбилиси (тогда еще Тифлис).

Когда я вернулся после отпуска в Москву, настроение было отвратительное, оно как раз соответствовало той, весьма типичной для Москвы, холодной, слякотной осенней погоде. Плохо было добираться с Зачатьевского переулка на Солянку, в Дворец Труда, и даже на телеграф, ведь тогда не было метро, трамвай шел совсем другими маршрутами. Частенько приходилось топать пешком не только на телеграф, но и на Солянку, и даже обратно. Летом это бывало приятно, но не осенью, да еще в тот сентябрь. Но на самой работе было приятно.

Криш все больше и больше мне доверял, мне часто приходилось заменять его в качестве стоячего скрипача-дирижера или просто как дирижера, хотя ни в малейшей степени дирижером я себя не считал. Больше всего таких концертов под моим управлением проходило во Дворце Труда на Солянке. Зал был большой, сцена вполне могла принять в два и даже три раза больше исполнителей – оркестр и хор. Когда я приступил к работе, я сразу заявил Кришу, что при первой возможности уеду, так как мне жить негде. А это действительно было так, из подвала меня уже тоже "выставляли", в подвал возвращались старики Рейсоны.

Слух о моем предстоящем отъезде распространился быстро. Появились некоторые лица, которые стали мне предлагать работу в разных местах, в том числе даже в Киеве. Например, было предложение поехать во Владивосток на очень приличных условиях, в Хабаровск, Иркутск. Но эти города я сразу отверг, ведь на Украине оставались мои родители с братьями и сестрами, а также старики дядя и тетя Фимы, и в случае нашего чрезмерного удаления от центра, от столицы, они стали бы для нас недосягаемы, как и мы для них.

Но вот однажды вечером во время антракта ко мне подошел гражданин и представился как главный музыкальный редактор Закавказского Радио. Это был ставший впоследствии известным в Москве музыковедом – музыкальным лектором и деятелем – Назарьян Гурген Гмаякович. Он тогда произвел на меня весьма благоприятное впечатление. Он предложил мне отказаться от любых предложений и принять только его предложение, работать в Тбилиси, концертмейстером оркестра Закавказского Радио. Условия были не блестящие, оклад хотя и был выше, чем в Москве, однако, как я успел узнать, жизнь там была тяжелой, дороговизна. Но они обязались предоставить комнату, сами оплачивать в качестве приработка сольные концерты, камерные ансамбли и т.д.

После некоторых колебаний и посоветовавшись с Фимочкой по телефону, я принял предложение Назарьяна, подписал с ним договор сроком на один год (оклад 385 рублей + амортизация 18 руб., комната за их счет, но он меня надул, не оплатив две дороги и подъемных, которые тогда полагались при переезде на другую работу в другой город), получил аванс в сумме месячного оклада и мы расстались с тем, что я приеду через месяц, то есть приблизительно в середине октября. Это, конечно, был рискованный шаг. Во-первых, я лишался весьма приличного материального, да и морального, обеспечения в Москве, терял связь с профессорами, у которых занимался (Ямпольский и Жиляев), терял в связи с этим рост, а возможно, и получение через некоторое время жилплощади. Здесь я зарабатывал по 700–750 рублей в месяц, в то время как в Тбилиси предстояло получать намного меньше, да и надо было посылать материальную помощь не только моим родителям, но и старикам Фимы. Да, риск был большой, но иного выхода не было, пришлось принять те условия. Таким образом я попрощался с Москвой, не теряя, однако, надежды на то, что это не больше, чем на один год.
Действительно, так оно и получилось, но не будем забегать вперед. Ведь теперь мне предстоит описать мой приезд в Херсон за Фимочкой, чтобы оформить наш брак. Как все это происходило. Ведь Фимочка тоже теряла работу в двух местах по двум разным специальностям, и старики фактически оставались без средств к существованию, если не считать крохотный заработок старика (кажется 70 руб., за должность ночного сторожа) плюс хлебная карточка на 400 грамм на двоих.

(Примечание: тогда на рынке в Херсоне маленькая буханка хлеба ржаного частной выпечки в 800 грамм–1 килограмм стоила 30 рублей.) В общем, в Херсоне мне еще предстояла борьба, но в этой борьбе меня уже всецело поддерживала Фимочка.
(14 ноября 1984)

На странице 30-й этих воспоминаний, или лучше сказать – этой тетради, я только что внес поправку в описание моего пребывания в Херсоне с 1 января 1931 г. Пробыл я тогда в Херсоне не одни сутки, как я раньше писал, а двое или даже трое суток, прежде чем смог отправиться в обратный путь. Ведь был тогда только один вагон "Херсон – Москва", время каникул, а достать билет обратный было очень трудно. Но не в этом дело и поправка в другом.

У Фимочки были близкие друзья, семья художника: глава семьи Блехеров Михаил Маркович, Лия Григорьевна – его жена, и сын 7–8 лет Гриша. За неделю до Нового года у них родился второй сын. О моем существовании они уже знали задолго до моего приезда, Фимочка заочно познакомила их со мной (она даже читала ему или им обоим некоторые мои письма, что мне, конечно, очень не понравилось, когда я об этом узнал). 1 или 2 января они устроили праздничный вечер в связи с рождением сына, которому они дали оригинальное имя Марклен, составленное из двух фамилий: Маркс и Ленин. На этот вечер они пригласили Фимочку и меня. Так как я задержался, то вместе с Фимочкой отправился к ним и очень приятно провел вечер, после чего мы стали на многие годы друзьями, о чем будет сказано неоднократно. А пока я должен был о них написать, так как пропустил это на 30-й странице.
Михаил Блехеров был талантливый художник, очень был еще молод, как и его жена. Несмотря на молодость, он уже был членом партии большевиков, чуть ли не с первых дней революции. Об этой семье еще написал потому, что они сыграли весьма значительную роль в оформлении моего брака с Фимочкой. Выше я уже писал о том, что Гудя Яковлевна ко мне с первых дней знакомства относилась отрицательно, то есть не то что бы очень плохо, но во всяком случае не хотела допустить и мысли о возможном браке моем с Фимочкой. Когда я приехал в конце сентября или начале октября с тем, чтобы уже оформить все, мне пришлось еще вести беседу со стариками. Но что мог я им сказать или обещать? Я прекрасно понимал, что им крайне тяжело остаться одним. Может быть, я мог остаться в Херсоне, женившись на Фимочке, но это ни к чему хорошему в нашей жизни не могло привести. Херсон тогда был захолустьем с единственным кинотеатром, в котором штат был укомплектован, а для меня там вообще не было места, были свои безработные музыканты. Единственное, что мог я обещать, это стараться помогать им материально деньгами и посылками, хотя я должен был и моим родителям помогать, а какие будут возможности трудно было определить. Фимочка привлекла на помощь Блехеровых, которые тоже стали уговаривать стариков. Они же, кстати, согласились стать нашими свидетелями при оформлении в ЗАГСе. О настоящей свадьбе даже думать нельзя было, на это нужны были большие деньги, которых, к сожалению, не было.
(16 ноября 1984 г.)

К сожалению, своих родителей о предстоящем бракосочетании я не оповестил, это было с моей стороны несколько бестактно, нанесло обиду моим дорогим родителям, да еще и некоторым остававшимся в Голте (Первомайске) родственникам. Но я не мог организовать их приезд в Херсон, также как и наш приезд в Первомайск. Ведь нам предстояла поездка в город Тифлис морем и только от Батуми поездом. Все это требовало денег, ведь я должен был старикам отправить хотя бы пару сотен, нам на дорогу и на жизнь в Тбилиси до первой получки. Короче, мы с Фимочкой столкнулись сразу с целым рядом трудностей и сложностей.

Однако пора перейти к описанию процедуры бракосочетания. По предварительной записи нам установили регистрацию брака на 8 октября. Свидетелями, как я уже говорил, были Миша и Лия Блехеровы. В назначенное время мы с Фимочкой явились в ЗАГС, а наших свидетелей там не оказалось, вернее – оказалось то, что он был занят одним делом и потому опаздывал, а она не могла отлучиться из дому, где оставался грудной ребенок. Нам пришлось ждать, но недолго. Недаром существует старая украинская пословица: "Бедному жениться – ночь мала". Как раз во время нашего ожидания нас позвал к столу тот, кто занимается оформлением брака, и заявил, что мы не предъявили справки о состоянии здоровья. О том, что нужны такие справки, нам до этого никто в ЗАГСе не говорил. Ясно было, что это новый трюк, чтобы помешать нам. Как же быть? Он дал нам адрес медицинской консультации, которая после опроса и осмотра выдаст нам такого рода справки. Значит, процедура регистрации откладывается. Он тут же записал нас на 11 октября.

Вышли мы оттуда и встретили Мишу, который шел туда, где мы его ждали. Рассказали мы ему о новом препятствии. Человек он был веселый и добрый, поэтому он сумел быстро нас успокоить и обещал 11-го уже явиться аккуратно вместе с Лией. А 9-го мы с Фимочкой явились в медконсультацию. Врач оказался знакомым их семьи. О чем он говорил с Фимочкой я точно не знаю, разговор шел с каждым наедине. Мне он задал стереотипные вопросы, был ли я женат раньше, не болел ли венерическими болезнями. Получив ответ (женат не был, женщин не знал, не ведал, а потому и болезней никаких не было), он тут же написал справку о разрешении брака. Эта процедура вовсе не была обязательна, кое-кто решил нам помешать, вспомнив болезни Фимочки и прибавив клевету на меня, наклепал "заявление". Но "фокус не удался".

11-го мы явились в ЗАГС. Конечно, наши свидетели опять опоздали, но все кончилось благополучно, если не считать малого инцидента в связи с переменой фамилии. Заранее я об этом с Фимочкой не договаривался, она категорически не только не захотела менять свою фамилию, но даже просто прибавить (как это принято в артистическом мире) к своей фамилии мою. Меня это огорчило, но я не стал настаивать, зная что это бесполезно. Впоследствии из-за этого было немало неудобств, но она осталась Лебединской на всю жизнь.
Конечно, это звучит лучше чем Каплун, но Каплун честь своей фамилии держал высоко.

После нашей регистрации мы отправились домой к Фимочке (я еще снимал номер в гостинице), там была приготовлена бутылка вина и десяток пирожных, но гостей, кажется, мы не дождались, даже дядя и тетя не пришли нас поздравить, только вечером явилась Гудя Яковлевна. Блехеровых тоже не было. Мы с Фимочкой выпили немного вина и закусили пирожными. Затем сами себе устроили концерт. Вот таким образом прошла наша свадьба (кстати, колец тоже не было), но наш брак оказался более долговечным и прочным, чем у многих отгулявших пышные свадьбы, хотя пришлось нам пережить и "хлебнуть" всякой всячины немало. Но мы знали и счастливые времена.
(17 ноября 1984 г.)

Мы назначили отъезд из Херсона на 15 октября. В эти оставшиеся четыре дня надо успеть многое. Удивительнее всего было то, что в эти дни начали приходить к нам с поздравлениями родственники Фимочки, Лебединские и Погоровские, их оказалось больше, чем я мог предполагать. Выше забыл написать, что хотя дядя Григорий Яковлевич был родным братом отца Фимы, у него была фамилия Погоровский, у Фимы оставалась фамилия отца.
Ведь мне было известно, что жив ее родной отец, брат и сестра (она могла их пригласить на 11 октября, но почему-то этого не сделала, опять-таки из-за тетки). Первой к нам пожаловала ее сестра Сара (с ребенком) и наговорила нам всяких добрых пожеланий от имени всей своей семьи, а ко мне отнеслась так, как будто уже была знакома со мной много-много лет. Помню еще посещение одной весьма дородной, крупной и шумной дамы, Доры Соломоновны, которую называли свахой, она и сама себя так называла, ей нужно было подкинуть немного денег и, хотя она "немного опоздала" разыгрывать роль свахи, мы с Фимочкой вручили ей небольшую сумму, просто из вежливости и жалости (ведь это была ее профессия). Она же преподнесла нам на память из своих гарнитуров ножи, ложки и вилки на двух персон. От тети Гуди Яковлевны и дяди, Фимочка получила в подарок норковый паланкин (верхняя меховая накидка). Конечно, если мои родители и родственники знали бы, они тоже одарили бы нас подарками, но я ведь никому не сообщил (только после приезда и устройства в Тифлисе я написал, но это было уже почти через месяц или более). Мы с Фимочкой тоже нанесли кое-кому визиты вежливости.

Итак, мы начали собираться в дорогу. В предварительной кассе я купил на 15-е два билета на пароход их Херсона в Одессу, а также два билета на теплоход "Абхазия" (в каюту первого класса) из Одессы в Батуми. Теплоход был новый, комфортабельный и сулил нам приятное свадебное путешествие. Но с этим путешествием связаны и некоторые "приключения", и некоторые оплошности (по неопытности, конечно).
(19 ноября 1984 г.)

Времени для сборов в дорогу было мало. Хотя мы с Фимочкой до этого уже немало разъезжали и опыт у нас был, в частности, как что брать с собой, т.е. какие вещи важны, а какие можно оставить дома. У меня был ящик с нотами, корзина с постельными принадлежностями, а в общей сложности, кажется, четыре места, не считая инструмента (скрипки). Уезжая из Москвы я должен был взять с собой все свои вещи; своей квартиры или комнаты у меня не было и оставлять в подвале у Рейсонов, где и так было тесно, даже небольшую часть моих вещей я не мог. Единственное что осталось – это стандартная справка на продовольственную карточку, без которой в Тифлисе я не мог получить на следующий месяц продкарточку (хлеб и т.д.). Меня просто подвел хозяин Рейсон, который, мол, не успел в домоуправлении получить для меня такого рода справку (а у меня на это совсем не было времени). По этой причине я долго не мог в Тифлисе получить продкарточку, а у Рейсона было две...

Вспоминая то время, те дни, я не могу пройти мимо некоторых странностей и глупых ситуаций. Однако не было возможности поступать иначе. Например, когда я приехал с тем, чтоб уже оформить наш брак, я поселился в гостинице. Хотя весь дом когда-то принадлежал ее дяде Погоровскому, старикам пришлось выехать при советской власти, а Фимочке досталась одна проходная комната около 14 кв. метров. Тогда там стояли пианино, стол с двумя стульями, комод (для белья и пр.), кровать односпальная (с ширмой), а также кресло-качалка, которое и теперь стоит в моей комнате. Мне, конечно, негде было у них расположиться, и я продолжал снимать номер в гостинице, платить немалые деньги, вплоть до 14 октября. Только в этот день я перенес свои вещи к Фимочке, т.к. нам предстояло на следующий день рано утром отбывать. А пока я еще должен был помочь Фимочке упаковать ее вещи. Но вот тут у нас возник первый, а может, и не первый мини-конфликт.
Мы раньше уже договорились, что возьмем самое необходимое, так как это поездка на один год, точнее – на один сезон, ибо я предполагал, что летом в жару там не придется работать и мы вернемся раньше, чем истечет годовой срок договора. Но Фимочка настаивала на своем, что она берет все необходимое. На самом деле она начала загружать огромную квадратную высокую корзину, куда она складывала всю свою нотную и книжную библиотеку, притом, книжки абсолютно лишние, ненужные, учебники немецкого и французского языка, по которым она училась в гимназии или школе, и другие. Кроме этой корзины, у нее были еще две поменьше, но тоже большие. Там хоть были полезные вещи – одежда и постель, кое-какая посуда, которую тоже надо было иметь. Все это было бы неплохо, если заранее мы погрузили бы в багаж железной дороги, но мы ехали пароходом и не додумались до сдачи багажа на железную дорогу. Эти корзины нам принесли много неприятностей, не говоря уже о том, что надо было платить носильщикам и тачечникам. Ушло зря много денег, которых было в обрез. Вместе с моими вещами оказалось восемь или девять мест. Все это надо доставить на пароход идущий в Одессу, оттуда перевезти на теплоход, идущий в Батуми, там перевезти на вокзал, сдать на хранение или в багаж, а потом еще в самом Тбилиси с этим барахлом возиться. Но все оказалось еще сложнее, чем предполагалось. В Батуми, после мучительных ожиданий выгрузки из теплохода наших вещей, которые были сданы в багаж, и перевозке на тачке через весь город к вокзалу, только мы сгрузили вещи, как багаж перестали принимать. Носильщик перенес наши вещи в камеру хранения, но там не хотели принимать трехпудовые корзины и ящик. Мы оказались в безвыходном положении, при этом нам трудно было объясняться с грузином или аджарцем, говорившем на своем языке и лишь вставлявшем по-русски "нет, нет и нет". Наконец, носильщик, тоже грузин, по-своему переговорил с хозяином камеры хранения и он, наконец, сжалился над нами (это, конечно, тоже стоило денег, не только за хранение). После этого мы вздохнули свободнее, я встал в очередь у кассы, и через час у меня уже были билеты до Тифлиса.
Денег у меня оставалось уже очень мало, могло хватить только на завтрак в столовой и проезд к месту работы, но я знал, что мне там дадут деньги.

Однако я очень забежал вперед и совсем ничего не рассказал о нашем путешествии на теплоходе. Вернемся же к тому дню, когда мы в Херсоне начали свое свадебное путешествие, то есть к 15 октября 1931 г.

Накануне, как я уже говорил, была тяжелая работа: прежде всего я должен был мой багаж перебазировать, как теперь говорят, из гостиницы в комнату Фимочки. Как это было сделано, я совершенно забыл. Все работы с нашими вещами мы закончили очень поздно, от усталости валились с ног, а нам надо было встать рано утром, так как пароход уходил в 8 или 9 часов утра. Но ведь надо было еще погрузиться, и мы не единственные пассажиры, а добраться с вещами от Спартаковского переулка до пристани и парохода довольно далеко, больше часа в пути (грузовых такси не было, да и просто такси тоже еще не было в Херсоне).
Вещи погрузили на двухколесную тачку, так как подводу найти было невозможно. Помогал и провожал нас дядя Григорий Яковлевич, которому уже тогда было очень трудно передвигаться в нашем темпе. Но он стойко выдержал испытание и посадил нас на пароход, попрощался с нами, и мы наконец-то смогли сесть и отдохнуть, а дяде еще предстояло пешком добираться домой. Пароходик отчалил.

Через пять-шесть часов мы прибыли в Одессу, где начинались новые хлопоты по переходу на теплоход "Абхазия". Но здесь нам, увы, никто не помогал. Однако постепенно все улеглось. Не помню, уходил ли теплоход в этот же день или на следующий; ночевали, кажется, в нашей каюте. Впрочем, если не ошибаюсь, мы еще имели возможность встретиться с некоторыми друзьями: Сонечкой Барской и Наташей Гутман. Хотел я съездить к Фемилиди, ведь мы были большими друзьями до моего отъезда из Одессы а Москву, но мне сказали, что он тяжело болен и находится в санатории. У него была острая форма туберкулеза. Пришлось отказаться от поездки к нему – времени было очень мало, а путь как к нему домой, как на Пироговскую, где он тогда жил, так и до санатория, только в один конец, занимал часа полтора и даже больше. Об этом пишу потому, что моя память могла и перепутать время этого события (т.е. это могло быть еще в августе, когда я приезжал в отпуск к Фиме через Одессу).
Итак, 15 или 16 октября наш теплоход поплыл, и мы наконец могли отдохнуть от физических трудов и других хлопот.
(23 ноября 1984 года)

Прошло много времени, более пятидесяти трех лет, после того счастливого путешествия. Счастливого, я подчеркиваю, невзирая на целый ряд недостатков, несуразностей (о чем дальше) и оплошностей. Память сохранила многое, но многое стерлось из памяти. Ведь какие в нашей стране и во всем мире были события, не говоря уже о войне 1941–45 годов, принесшей неисчислимые несчастья человечеству, а наша семья понесла невосполнимые жертвы, которые заглушили и перечеркнули многое и, конечно, все пережитое отразилось на здоровье, выбило из колеи в расцвете деятельности и, уж конечно, на память оказало сильное влияние неравномерно выпятив все горести и несчастья и, наоборот, исключив счастливые моменты из жизни (памяти). Пишу об этом потому, что все это мне пришлось пережить, а теперь, на старости, когда и без того склероз и другие неприятности не дают возможности нормально жить и работать, память приходится особенно напрягать, иногда безрезультатно, а иногда просто избегаешь вспоминать некоторые эпизоды из прошлого. А ведь надо описать все без искажений, правдиво излагая ход событий, "не фальсифицируя историю", что я и стараюсь делать.

У нас была каюта первого класса. Питались мы в ресторане, это было дорого, но иначе нельзя было: ведь я был с молодой любимой женой. Теплоход делал длительные остановки, и можно было выходить на берег, осматривая города, например в Крыму: Ялта, Севастополь (?) и другие: Туапсе, Сухуми, Поти и т.д. Прогулки были приятные. Была на пароходе большая кают-компания, где стояло пианино или даже рояль, можно было устраивать концерты. Но мы с Фимочкой об этом не думали, когда занимались упаковкой вещей. Все ноты оказались в багаже, ничего не было из моих нот, а также ее, для фортепиано, а без нот мог играть только я. Это были некоторые части из сонат Баха и некоторые части Паганини, что, конечно, не могло удовлетворить ни нас, ни публику если бы мы действительно захотели для них выступить. Так мы проехали всю дорогу, и если я играл, то в каюте Фимочке некоторые пьески. Ей особенно нравилась "колыбельная песнь" Ранцато, которую я играл на сон грядущий вечером и даже днем. Впрочем, играл я по памяти и многое другое. Так мы проводили время и постепенно приблизились к порту Поти. Там мы должны были стоять шесть часов. Можно было отправиться в город, на рынок и т.д. Но мне пришлось в Поти проделать то, на что я в начале путешествия совершенно не рассчитывал. А дело было вот в чем: не доезжая Поти, я заглянул в свой бумажник, чтобы посчитать сколько у нас осталось денег, и ужаснулся. Ведь нам еще нужны были деньги не только в Поти, но и в Батуми, и еще нужно было купить билеты для поездки поездом в Тбилиси. А у меня оставалось всего рублей 20, этого, конечно, было очень мало. Пришлось мне взять из чемодана совершенно новый, только недавно пошитый костюм, и отправиться с ним в Поти на рынок. Но здесь меня тоже поджидала неудача.
Дело в том, что наш теплоход прибыл в Поти не утром, когда рынки открываются, а днем, как раз в разгар жары, которая в тот день была особенно сильной. Вот в это время я и отправился с костюмом, оставив Фимочку на палубе. Вышел я из района пристани и попал на улицу, вероятнее всего – главную. Улица утопает в зелени, одноэтажные дома, конца улицы не видно и ни единого лица на улице. Куда идти, в каком направлении, надо было догадываться. Я пошел в надежде, что хотя бы кого-нибудь встречу и мне, может быть, помогут сориентироваться. Пройдя несколько домов, я увидел вывеску парикмахерской. Вот, думаю, хорошо, в парикмахерской почти всегда находятся люди, надо туда войти. И я вошел. Действительно, там сидел перед зеркалом человек, вокруг которого вертелся мастер, а в зале сидел еще один, дожидавшийся своей очереди. Я поздоровался, затем, извинившись, задал вопрос, далеко ли отсюда рынок. Мне ответили, что в конце улицы – еще километра два надо пройти. Тогда я задал присутствующим вопрос, не нужен ли кому-либо из них костюм, совершенно новый. Попросили показать. Костюм, тройка (с жилетом), серо-зеленоватого цвета, был хорош, мне жалко было расставаться, но ведь обстоятельства принуждают. Следующий вопрос был обращен ко мне: сколько я прошу за него. Мне знатоки еще в Одессе говорили, что в Грузии костюмы очень дороги. Но я до этого никогда костюмами не торговал, поэтому решил ориентироваться на свою нужду и лишнего не запрашивать, так как рисковал остаться ни с чем. Я назвал сумму, которую считал по тем временам вполне приемлемую – сто рублей. Какой гвалт поднялся, я думал, вот-вот меня начнут бить. Но постепенно все успокоились и один предложил, что даст мне 50 рублей без жилета, который ему не нужен. А я в ответ: зачем же мне жилет, если костюма не будет. Короче, ушел из парикмахерской и пошел в сторону рынка. Наконец-то увидел довольно большую рыночную площадь с деревянными лотками-лавочками, но ни одного человека – ни продавца ни покупателя. Было часа три. Жара неимоверная. Очень хотелось пить. Вдруг я увидел, что на противоположном конце площади (или рынка) сидит какой-то человек, вокруг него стоят человек пять мужчин, а он им наливает из бурдюка буро-красную жидкость. Я тоже встал в этот круг и узнал, что это вино домашнего производства, по 20 копеек за стакан. Так как мне очень пить хотелось, а мелочь у меня в кармане все-таки была, я просил налить мне стакан. Но до чего же я был удивлен и поражен, выпив несколько глотков этой бурой густой жидкости: холодная, ароматная и очень вкусная. Ну я, пусть и не пьянчуга, а не мог удержаться и выпил еще и еще стакан. На шестом остановился, почувствовал, что могу опьянеть и тогда не смогу даже попасть на теплоход. Уплатив за вино и не найдя здесь покупателя на мой товар, я направился по той же улице обратно. Когда подходил к парикмахерской, решил опять войти, может быть там новые люди и удастся все-таки продать костюм, ведь деньги очень нужны. Там оказались все те же лица, которые тут же начали задавать вопросы, сколько мне дали. Однако ответ мой был настолько печален, что тот, который предлагал мне 50 рублей, снова обратился ко мне и предложил все те же деньги. Времени оставалось мало до отхода корабля, и я согласился, отдал костюм без жилета за 50 рублей и поторопился скорее к теплоходу. Когда подходил, я увидел, что моя Фимуся шагает по палубе и, конечно, волнуется. А я был слегка пьян. Но после моего рассказа она сразу успокоилась и мы пошли обедать: ура, ведь появились деньги!
(24 ноября 1984 г.)

На следующий день теплоход прибыл в Батуми. Завершилось наше недельное морское путешествие. Далее надо было дождаться разгрузки корабля, получить вещи, сданные в багаж, и отправиться на вокзал. Этот период нашего путешествия я уже описал выше. Может быть, Батуми и красивый город, но настроение было неважное, шагать под жгучими лучами солнца было трудно. Поэтому, вероятно, мы не очень обращали внимание на окружающее и впечатлений осталось мало. К тому же, мы изрядно проголодались, со вчерашнего обеда и вечернего чая ничего не ели. Надо было все устроить и только тогда думать о пище, еде. После описанных событий с вещами, у нас оставалось немного времени, мы решили побродить в поисках буфета или столовой в районе вокзала. Довольно быстро мы обнаружили шашлычную и вошли. Просмотрев меню и даже увидев как выглядят шашлыки, мы решили, что одной порции на двоих нам вполне хватит, тем более что все-таки надо было экономить. Мы заказали шашлык и, чтоб уж не выглядеть очень убогими перед служителями, немного вина (граммов 100 или 200). Шашлык для меня не был диковинкой, и до и после описываемого случая это блюдо очень было приятно и много, бесконечное количество раз мы его потребляли. Но должен сказать, что ни до, ни после мне, вернее – нам (потому что Фимочка еще менее была искушена в изысканных кушаньях), больше не довелось есть такого рода шашлык. Много лет прошло, но и сейчас помню, как мы тогда наслаждались: порция была огромная, мясо сочное и, вероятно особым образом приготовленное, а приправа – лимон, грейпфрут, гранат, особенно сладкий лук, соус и т.д., всего не перечислить. И тогда и теперь считаю, что человек (или люди), который такой пищей кормит людей (особенно, как мы – путников), достоин высшей награды из существующих. И именно поэтому я описываю этот эпизод, потому, что вскоре вынужден буду описать эпизод диаметрально противоположного характера. А тогда, уплатив официанту, я выразил благодарность повару и этому пищевому заведению (а это, оказывается, был частный духан), пожелав им всегда быть на большой высоте.

Настроение наше улучшилось, вскоре я купил билеты на поезд "Батуми – Тбилиси", и мы, на следующий день рано утром прибыли в столицу Грузии. Нас никто не встречал, потому что я никому не сообщал о том, что мы уже едем. Вещей у нас не было, кроме скрипки и сумочки у Фимы, и мы решили, ввиду раннего времени, немного прогуляться по городу, позавтракать где-нибудь, а потом уже поехать на Сололакскую улицу, где находилось место моей, вернее – нашей будущей работы.
(26 ноября 1984 г.)

23 октября 1931 года. Этот день вошел в нашу жизнь особенным образом. Мы наконец в столице Грузии, и не только Грузии, но и Закавказской Федерации – так назывались тогда республики Грузия, Армения и Азербайджан.
Для меня и, пожалуй, для Фимочки, хотя и в меньшей степени, приезд в новый город не был каким-то необычайным явлением. Я довольно быстро ориентировался в новой обстановке. Однако Тифлис-Тбилиси все-таки отличался весьма значительно от всего, с чем приходилось встречаться до этого. Прежде всего языковый контакт. Большинство людей, к которым в самом начале мы должны были обращаться по тем или иным причинам или вопросам, не желали или не могли с нами разговаривать по-русски. Но пока не хочу этого вопроса касаться, а опишу по порядку наше появление и "похождения" в городе вплоть до прихода к месту работы.

Выше я писал о том, что в сентябре в Москве было холодно, дождь лил почти без перерывов, хотя ко времени моего отъезда погода улучшилась. Тем не менее мне пришлось напялить на себя все зимние одежки, в том числе зимнее пальто – просто невозможно было все это упаковать. В таком виде я прибыл в Херсон, где погода была хорошая, там было еще солнечно и тепло. Однако, выезжая из Херсона, пришлось снова надевать зимнее; особенно раздражало пальто. Во время нашей поездки на пароходике "Абхазия" погода была чудесная, ни облачка, ни ветерка, только в районе Новороссийска нас немного штормиком потрепало (мы с Фимочкой перенесли это спокойно, без каких бы то ни было неприятных ощущений). В Поти, как я уже писал, а также в Батуми, была тропическая июльская жара, но в Поти я шагал налегке, а в Батуми уже пришлось быть со всем "обмундированием". В Тбилиси нас тоже ждала летняя погода и, хотя еще было "прохладное" утро, я обливался потом, да и Фимочка, которая была легче одета, тоже мучилась. Так мы вышли на вокзальную площадь. Не могу сейчас описать первые впечатления от знакомства с этим новым для меня городом, очень много лет прошло, но некоторые моменты все-таки запомнились. Надписи на улицах, т.е. вывески, афиши на редких столбах или досках, все на грузинском языке, а также русскими буквами, но на грузинском же языке. Особенно часто на улицах в районе вокзала были вывески "Тбилисис хаши". Не сразу удалось уразуметь, что хаши – это кушанье. В конце концов мы вошли в один такой духан. Было раннее утро, все учреждения еще были закрыты и мы решили немного отдохнуть в полуподвальном духане, где было прохладно и мы могли позавтракать. В этом духане нас встретили не очень любезно, мы были первыми посетителями. Долго не могли дождаться официанта, в потом долго не могли выяснить, что такое хаши и некоторые другие названия грузинских блюд. Наконец-то нам принесли хаши. Это блюдо обычно грузины кушают по утрам, как мы узнали потом, и в общем мы угадали, но нам подали, вероятно, не свежее горячее блюдо, а чуть теплое вчерашнее. Мы начали есть, но эта жирная холодная баранина убила аппетит, и мы, даже не выпив чая, поспешили удалиться из этой харчевни. Немного побродив, мы сели в трамвай и поехали на улицу Сололакскую. Выйдя из трамвая в том районе, задавая вопросы встречным, которые смотрели на нас, как на пришельцев если не с того света, то из иного государства, мы наконец-то пришли к зданию, где помещалось Закавказское радио. Когда мы, обливаясь потом (а я еще к тому же небритый), ввалились на второй этаж, там как раз начался перерыв между репетицией и передачей. Хорошо, что была со мною скрипка, а то нас, может быть, сразу выгнали б. Но после нескольких слов, когда я сказал, что мы только что приехали, что я скрипач из Москвы, с которым подписали договор, наконец-то появился Назарьян. А вообще получилось так, что мы познакомились (нас встретили) почти со всеми музыкантами во главе с дирижером Бродским, а также с пианисткой-концертмейстером Прокопович-Баратовой.

Сразу же я рассказал Назарьяну и всем присутствующим о наших злоключениях с вещами, с продажей костюма из-за нехватки денег. Нам, конечно, очень посочувствовали. Тут же появился главный директор Радио – Арошидзе. Он заявил, что сегодня же поедет в Батуми и привезет все наши вещи, я должен был ему отдать квитанции и доверенность. Это было бы правильно. Но я почему-то "заартачился" и заявил, что хочу сам туда поехать, что мне для этого нужны деньги и место, пока хотя бы номер в гостинице для меня и моей жены. Деньги нам дали и предложили номер в Доме Крестьянина, который находился неподалеку от вокзала и куда пришлось нам опять по чужому городу мотаться. Но самое страшное зло было не это, а то, что когда пришел вечер и я предложил Фимочке вместе со мной поехать, она не смогла: еще днем ее начало тошнить, вероятнее всего от той еды, которую нам преподнесли сегодня утром. К вечеру, после нескольких приступов рвоты, она наконец-то успокоилась, но ехать со мной отказалась, заявив, что опасаться мне нечего, все будет в порядке. На этом этаже (первом) дежурила одна уже пожилая грузинка. Как ни старались мы с ней объясниться, она нас не понимала и мы ее не понимали. Как было ни тягостно, но мне пришлось поехать, пожалев о том, что не дал документов Арошидзе, что, конечно, было бы лучше всего. К сожалению, иногда мною вместо здравой логики овладевала глупость...
Вернуться я мог только через день наутро и Фимочка, не будучи вполне здорова, должна была оставаться в чужом городе и чужой республике одна. Она, конечно, тоже переживала и волновалась, но я просто места себе не находил от волнения и переживаний. Разумнее всего было, конечно, в этот день отказаться от поездки, вернуться на, отдать документы директору и все было бы в порядке, но было уже поздно, и я решился, поехал, попрощавшись с Фимочкой, оставив ей деньги и попросив все-таки непонятливую грузинку присмотреть и помогать моей жене – "нана", как она ее назвала.
28 ноября 1984 г.

Так прошли еще две ночи и один день. В этот день я довольно быстро и легко сдал в багаж все мои тяжелые и не очень тяжелые вещи, "малой скоростью" и багажом при себе; вероятно, до меня туда или звонили по телефону, или сам директор успел поговорить с кем надо.
Целый день я слонялся в районе вокзала, волнуясь о моей молодой жене; наконец-то сел в обратный поезд и, после бессонной ночи, увидел Фимусю. Она была здорова и весела, все было благополучно и мне не надо было волноваться. Впрочем, чем она питалась она мне так и не рассказала, хотя я к ней приставал с вопросами.

После завтрака (не помню, где мы в то утро завтракали) мы отправились на Радио, надо было разрешить проблему жилья и установить день, когда я приступлю к работе. Мне дали несколько дней отдыха после поездки и на устройство на квартиру. На это тоже ушло, кажется, дня два. Сразу предлагаемые комнаты нам не подходили: либо было очень далеко от работы, или комнаты в очень густо населенных квартирах, где всегда было шумно (много детей, да и взрослых); комнаты предлагали иногда проходные, это значит – почти жить на улице, где негде скрыться. Наконец-то прикрепленный к нам агент, проще говоря, маклер, привел нас на улицу в пяти минутах от места работы и, хотя надо было туда подниматься на довольно крутую высоту, а там, в том доме, еще подниматься на четвертый этаж, но это уже было то, что нам нужно. Квартира со всеми удобствами, хозяева в одной комнате, мы в другой, кухня, туалет отдельно и даже сушильня для белья после стирки, а главное – хозяева симпатичные, интеллигентные: он провизор или фармацевт, она домохозяйка. Все, что нужно было, они нам предоставили, от постели (недостающих деталей) до мебели и посуды кухонной и столовой. У нас установились сразу же дружеские теплые отношения. Итак, мы въехали к ним и этот вопрос уже был решен.

Фамилия наших хозяев была Колпакчи, Михаил Яковлевич и Татьяна Исидоровна. Эти отношения сохранились у нас даже после того, как мы возвратились в Москву, а они тоже сюда, в Москву, переехали, обменяв свою жилплощадь на московскую (но об этом в другой раз и в другом месте). Жаль только, что не было в этом доме пианино, но через некоторое время оказалось, что и эта проблема была решена.
(28 ноября 1984 г.)

Прежде чем описывать порядок и характер моей новой службы (работы) на Закавказском радио, я бы хотел вспомнить некоторых коллег-музыкантов, с которыми мне предстояло работать год (а может быть, и больше). Хотя сравнить симфонический оркестр Закавказского радио с московскими оркестрами в количественном отношении нельзя было, а качественно он еще в некоторых группах даже значительно уступал (например, группа альтов, состоявшая из двух альтистов весьма низкой квалификации), все-таки можно было исполнять произведения разных эпох и жанров, разных стилей, вплоть до сложнейших симфонических произведений. Были некоторые весьма одаренные музыканты – не только в группе струнных, но и среди духовиков. Многих, как и меня, Назарьян привез из Москвы, например: трубача Переля, который тоже работал у Криша и имел уже весьма солидный опыт и хорошо владел своим инструментом; молодого, но весьма одаренного фаготиста Погребняка; контрабасиста Шпица и т.д.

Радиостудия состояла из одного весьма вместительного зала, в котором размещался не только симфонический оркестр, но вполне мог еще участвовать хор, не говоря уже о солистах. Была, конечно, и аппаратура, и дикторский стол, и аппаратная. А перед студией было фойе, кабинет Назарьяна, кабинет директора Арошидзе (в то время) и комната отдыха вообще для артистов всевозможных, которые за день много раз менялись, как и дикторы. Все это помещалось на втором этаже. Главный музыкальный редактор Гурген Гмаякович Назарьян, отвечавший за всё музыкальное (и вокальное, конечно, и на разных языках) вещание, великолепно справлялся, был очень компетентен в количественном и качественном наличии в то время в Тбилиси артистических сил, а главное, у него был образцовый порядок, и не помню я, чтобы было хоть какое-нибудь значительное нарушение дисциплины. К тому же он был великолепный музыкальный лектор. А говорил он не с грузинским или армянским акцентом, а как настоящий москвич высокой культуры. Да и в обращении он был просто обаятельным человеком.

Раньше я уже упоминал Бродского и Баратову. К сожалению, имя и отчество скрипача и дирижера Бродского я позабыл. Это был пожилой уже (при моем появлении) музыкант большой по-видимому, культуры. Он был ведущим и главным дирижером всех "рядовых" передач – утренних, дневных или коротких вечерних, которые шли с одной репетиции (а иногда и без единой). Продолжались такие передачи от получаса до часа. Он вполне корректно справлялся с исполнением любого произведения, главным образом классического репертуара, а также национальной грузинской музыки и вообще закавказских композиторов. Мне с ним пришлось впоследствии выдержать весьма ответственный экзамен при Николае Семеновиче Голованове. Эпизод этот будет описан, когда я буду касаться гастролей оркестра ГАБТ в Тбилиси летом 1932 года.

Александра Семеновна Баратова. Когда мы входили, она первая нас встретила. Ее девичья фамилия Прокопович золотыми буквами высечена на мраморной доске в фойе Малого зала Московской консерватории, в которой она училась по классу скрипки, окончила с золотой медалью. Но она была и отличной пианисткой. Будучи скрипачкой-виртуозом, ей в расцвете сил пришлось оставить игру на скрипке, так как она заболела казалось бы незначительной болезнью, наскочила на нерв четвёртого, безымянного пальца. Обычно эта довольно часто встречающаяся у скрипачей травма проходит быстро, но у нее не проходила ни через день, ни через неделю, и никакое лечение не помогало. Играть на скрипке больше было невозможно, а на фортепиано – сколько угодно. Таким образом она вынуждена была полностью переключиться на работу в качестве аккомпаниатора и блестяще с этим справлялась, стала даже выдающейся в этой области. Вместе с тем в Тбилиси она занималась педагогической деятельностью как скрипачка и тоже весьма успешно, у нее были отличные ученики-скрипачи. С этой Александрой Семеновной мы стали большими друзьями. Ведь на новом месте, исполняя должность концертмейстера оркестра, мне нужна была поддержка, особенно на первых порах, человека, который пользовался авторитетом, подобно Александре Семеновне. Она, услышав первые мои оркестровые соло и сольные выступления в передачах, расхваливала меня в самых высоких выражениях, что, конечно же, сразу утвердило мое положение ведущего скрипача.
(29 ноября 1984 г.)

Кроме упомянутых рядовых и кратких музыкальных передач, там один или два раза в неделю транслировались большие симфонические концерты на два или больше отделения. На эти вечерние концерты обычно приглашались профессиональные дирижеры, иногда приезжие, иногда из тех, кто работал в оперном театре. Часто во главе нашего оркестра стоял талантливый дирижер, с которым я уже имел удовольствие встречаться в Москве, – Евгений Микеладзе. Он учился в Ленинграде вместе с Мелик-Пашаевым и тоже, как и Мелик-Пашаев, проявил себя рано (он, как и Мелик, был кажется мой ровестник или на год старше). В Тбилиси первая встреча была на концерте, вернее, репетициях из произведений Бетховена: 5-я симфония, один из концертов для фортепиано с оркестром и увертюры "Леонора" №3 и "Эгмонт". Он очень был строг и требователен, особенно в отношении штрихов, на которые обращал особое внимание, хотя первая его специальность была не скрипка, а труба. Постепенно мы привыкли друг ко другу, и первоначальную строгость он сменил на легкое и улыбчивое обращение. А к весне мне даже было предложено, по его инициативе и под его управлением, сыграть концерт Чайковского (об этом ниже). Здесь я делаю перерыв в своих воспоминаниях о том времени для описания сегодняшнего дня в нашей нынешней, увы, печальной жизни.

Сегодня, 29 ноября, моей дочери Ирине-Ирочке (уже теперь впервые не пишу "нашей" дочери, так как с третьего сентября нет нашей дорогой мамочки Фимочки...) исполнилось пятьдесят лет – круглая дата! В нашей стране эту дату принято широко отмечать, добавляя к поздравлениям друзей еще и правительственные награды за заслуги. Но это – если на пути препятствия сравнительно легко преодолевались, а заслуги окружающими деятелями действительно высоко оценивались. Как всегда, у нас все было скромно, а главное – с грустью, и друзей мало (правда, сильный мороз, и многие из-за преклонного возраста и плохого здоровья не пришли). Желаю тебе, Ирочка, доброго крепкого здоровья на многие годы, благополучия, чтобы и сын твой, и вся его семья, жена и твоя внучка Машенька, тебя любили, уважали, жалели, помогали, как, впрочем, и ты им, чтоб у вас семья была дружная, крепкая, счастливая (и это уже, конечно, после меня)!!!
(29 ноября 1984 г.)

Продолжаю описание Тбилисского симфонического оркестра, основной деятельности этого коллектива.
Кроме Бродского и Микеладзе, часто за дирижерским пультом стояли грузинские и армянские композиторы, исполнявшие свои произведения: Киладзе, Туския, Милитон Баланчивадзе, Азмайтарашвили, Мшвелидзе, Гокиелли и еще многие другие. Таким образом за время моей работы мне посчастливилось довольно основательно познакомиться с грузинскими талантливыми авторами, а также с грузинскими композиторами старшего поколения, классиками, авторами опер Аракишвили, Палиашвили, армянскими композиторами Бархударяном, Тиграняном и т.д. Кроме того, Назарьян приглашал маститых дирижеров, среди которых были такие, с которыми я уже встречался в Одессе еще в 1923–28 годах, например Маргулян и Столерман. Последний в то время был постоянным дирижером Тбилисской оперы. С ним особенно приятно было играть симфонию Дворжака "Из Нового Света", которую он мастерски и с большим вкусом проводил. В то время приходилось встречаться на радио со многими старыми знакомыми, гастролировавшими или временно работавшими в Тбилисской консерватории, которых приглашали на радио на сольные концерты. Приезжал туда весной мой тогда еще довольно близкий друг Давид Ойстрах, – на гастроли, с ленинградским певцом Печковским и пианистом Топилиным. Мы с ним хорошо провели время, с удовольствием. Мы с Фимочкой, которую он тоже хорошо знал, прослушали его выступление в концертном зале, а также на радио (он даже согласился, вместе с Топилиным, провести у нас дома почти целый день, пообедать с нами, хотя в то время обеды были у нас не очень роскошные, но зато было очень приятно).

Не углубляясь в детали нашей жизни и деятельности, я дал здесь общую картину жизни нашей – я бы сказал, интересной и довольно разнообразной. В дальнейшем я остановлюсь на некоторых деталях, а пока могу сказать, что приобретался опыт, усваивался репертуар. Все это в дальнейшем сыграло весьма положительную роль. Квалификация повышалась, что, конечно, особенно было важно в моем положении и дальнейшей судьбе. Правда, было время трудное в материальном отношении (и об этом тоже придется написать), но все это в конечном итоге наладилось, и мы так дотянули до весны.

Пока же хочу вернуться к началу, последовательно рассказать о всей нашей жизни, наших с Фимочкой взаимоотношениях в начальный период нашей супружеской жизни (медовый месяц), наших первых концертных выступлениях на радио.
(4 декабря 1984 г.)

Прошло много лет с того дня, когда я начал трудиться на радио в Тбилиси. Оглядываясь на то время и вспоминая детали нашего труда и жизни, прихожу к выводу, что, хотя время было очень трудное, надо было налаживать отношения, материально сводить концы с концами, тем не менее это время выделяется особым образом. Я бы сказал, что мы все-таки познали настоящее счастье. Впрочем, лучше по порядку.

После нескольких дней отдыха, предоставленных начальством после приезда нашего и устройства на квартире, я, наконец, появился на репетиции оркестра и принял участие в первой передаче. Это было утром 28 или 29 октября. Дирижировал Бродский. Репетировали произведение норвежских композиторов Грига и Свендсена. После одной или двух частей сюиты Грига появилась поэма Свендсена "Зорогайда". Это прекрасное романтическое произведение для солирующей скрипки с оркестром. Музыка мне была знакома, но исполнять это скрипичное соло мне до этого не приходилось. И тут я должен был проявить смелость, подавить свое волнение, которого и без сольной партии было достаточно. Все, однако, прошло вполне благополучно, в процессе игры я очень увлекся самой музыкой, волнение вызвало вдохновение, звук значительно улучшился, и моя фабричная скрипка зазвучала как хороший итальянский инструмент. В общем дирижеру, да и, вероятно, большинству музыкантов мое исполнение Зорогайды (с листа) понравилось, и после этого мне приходилось ее неоднократно играть. Этой сольной партией я завоевал сразу доверие.

Но это еще не значит, что мною был "сдан экзамен" окончательно. С редактором Назарьяном у нас было договоренность, что мне придется не реже двух-трех раз в месяц выступать в сольных концертах, предварительно согласовав с ним программу. Штатным аккомпаниатором была, как я уже писал, А. С. Баратова, и мне предстояло с ней репетировать. Но я добился того, что мне будет аккомпанировать моя жена и что она тоже будет получать гонорар за свои выступления. Это, конечно, было невыгодно администрации, но они все же пошли нам навстречу.

Мы начали готовиться к первому выступлению. Предстояло дать концерт в двух отделениях. На радио в то время такие передачи редко, но бывали, особенно если выступал выдающийся артист. Но мы должны были сыграть два отделения, одно для эфира, а другое – для присутствующих в студии музыкантов и администрации. И таким образом должен был состояться наш "экзамен". Не могу назвать всего, что мы тогда играли, но некоторые вещи запомнились. 2-я соната-поэма Катуара, поэма Шоссона, что-то из сольных сонат Баха, пьесы Крейслера, Венявского, и, кажется, одна из сонат Грига, в конце – каприс Паганини и речитатив и скерцо Крейслера. Во время нашего выступления в студии было много музыкантов, не только из нашего оркестра, но даже из других коллективов: хористы, пианисты и просто дикторы.

Не помню, были ли аплодисменты. Но мне запомнилась фраза, сказанная по окончании концерта все тем же Бродским; эта фраза была обращена не ко мне и Фимочке, а, по-видимому, к оркестру: "Хороший скрипач и хороший музыкант". Больших похвал не надо было. Кто-то подходил и пожимал руки, говорил комплименты, которые я всегда выслушивал довольно равнодушно. Не было только Александры Семеновны. Ее мнение, высказывание было бы очень важно. Но она сказалась больной и на концерт не пришла. Может быть еще и потому, что обиделась из-за аккомпанемента, который она хотела сыграть со мной. Хотя дальнейшее ее поведение свидетельствовало о ее доброжелательном отношении не только ко мне, но и к Фимочке.

Важно здесь то, что после этого концерта мы имели сольную передачу почти каждую неделю. Мы там сыграли сюиту "Пульчинелла" Стравинского, я хотел сыграть концерт Прокофьева, но мне просто не разрешили играть для грузинских радиослушателей это сложное (особенно казавшееся сложным в ту пору) произведение. А вот произведений местных авторов в то время у меня еще не было, да и после тоже не оказалось в моем репертуаре, и не только у меня. Помню, тогда начинались по радио выступления еще совсем юного скрипача Асатура Григоряна. Но и у него не было в репертуаре ни одного произведения грузинских или армянских композиторов, для скрипки соло никто не писал. Вот почему я решил в одном из концертов сыграть все-таки хотя бы одно свое сочинение (а у меня для скрипки и фортепиано в то время уже накопилось порядочно вещей). Прежде всего вариации на тему Глазунова. К этому исполнению я готовился очень тщательно – вариации (большинство) очень трудные, особенно мне в то время они казались очень трудными для безукоризненного исполнения. Но они несложные в музыкальном отношении, легко воспринимаются, и после раздумий и тщательной работы, мы предложили музыкальной редакции включить в одну из программ эти вариации. Сейчас не могу вспомнить когда мы играли эти вариации: в декабре, до отъезда Фимочки из Тбилиси, или в апреле 1932 года, уже после ее возвращения. (Историю этого отъезда и возвращения опишу дальше. Она отсутствовала ровно три месяца, и в это время нам обоим пришлось пережить много неприятностей.)

День исполнения в Тбилиси моих вариаций был записан в записной книжечке концертных выступлений, но этой книжечки давно у меня нет, а там было немало интересных данных из исполнительской деятельности.
К тому времени, когда нам довелось исполнить эти вариации, наши концерты на радио стали регулярными и привычными. Музыканты, если даже не участвуют в передаче, все-таки чем-то заняты, либо играют в ресторане, либо в театре или еще где-то подрабатывают, так что они к этому времени уже перестали интересоваться моими выступлениями – за исключением некоторых, к которым относились профессор Виктор Робертович Вильшау и Александра Семеновна Баратова.

О Викторе Робертовиче Вильшау я должен написать хотя бы несколько слов. Он происходил из семьи известных в конце прошлого и начале нынешнего века музыкантов, в основном педагогов. Брат – профессор Московской консерватории по классу фортепиано, близкий друг Рахманинова, Игумнова, Гельденвейзера и других московских профессоров. Сам Виктор переехал в Тбилиси, был профессором по классу скрипки, вероятно, еще в начале века или раньше. Когда я приехал в Тбилиси и занял должность концертмейстера, ко мне вскоре обратился Назарьян с особого рода просьбой. Дело в том, что профессор Вильшау тоже любил время от времени поиграть в оркестре, но непременно в сольной партии. Такой излюбленной партией В.Р. была Шехерезада Римского-Корсакова, с которым В.Р. был хорошо знаком и под чьим управлением, кажется, сыграл однажды соло в Шехерезаде. Так вот, Назарьян просил меня, когда начнутся репетиции Шехерезады, дать проф. Вильшау возможность сыграть сольную партию. Конечно, без каких бы то ни было колебаний, я согласился.

Дирижировал Столерман или Микеладзе (не могу точно вспомнить). Технически В.Р. вполне справлялся, а вот звуковая сторона была, что называется, вполне старческая, по моим тогдашним понятиям. Но у меня с В.Р. наладились вскоре дружеские отношения, и он обычно слушал передачи по радио, когда мы выступали с Фимочкой. А так как мы все время исполняли новые вещи, каждую неделю новую, он и выражал нам свое удивление тому, как быстро мы учим произведения и нам удается при этом хорошо играть.

А вот Александра Семеновна вначале приняла мою, то есть нашу, игру доброжелательно, но холодновато. Однако с каждым разом все больше "теплела" и в конце концов после "вариаций", которые она слушала в технической комнате (дикторской), выбежала и громко стала восхвалять меня, мою талантливость в превосходных выражениях, и именно Назарьяну, как будто доказывая ему то, в чем он сомневался. К сожалению она вскоре всерьез заболела и после тяжелых мук скончалась (не то мае, не то в июне). Мы тогда на ее похоронах, вернее на панихиде, играли с виолончелистом Капельманом трио Чайковского, а также квартеты и элегию. Музыкант она сама была очень талантливый, всесторонний и хороший, по-настоящему интеллигентный человек, поддерживавший молодых.

Здесь я должен переключиться опять на обыденную жизнь. Пришло время рассказать, каким образом и почему, не прожив и трех месяцев с молодой любимой женой, мне пришлось с ней расстаться – расстаться не на день-два, а на целых три месяца.
Старикам во время нашего путешествия "по волнам" и при отсутствии писем пришлось поскучать, поволноваться, но когда мы уже устроились, то Фимочка стала им посылать письма почти ежедневно. Первое же письмо они могли получить после нашего приезда в Тбилиси не раньше чем через неделю – ведь расстояние большое, морем ехать долго, поездом с пересадками тоже в те годы не менее трех суток, а почта еще задерживается при перевалках. И если они получили первые письма только в конце октября или даже начале ноября, то это было естественно. И вот мы, наконец-то, получили ответ на первое наше письмо. И в нем уже сплошные жалобы на меня с приложением соответствующих эпитетов. Мы, вместо поздравлений с благополучным прибытием на место, получали одну оплеуху за другой, особенно, конечно, я, как главный виновник и похититель благополучия. Свирепствовала более всего Гудя Яковлевна. В ее письмах было все, чем можно оскорбить человеческое достоинство.

Фимочка жалела меня, а мне было жалко Фимочку потому, что она оказывалась даже в еще более незавидном положении. Но что можно было делать? Материально мы помогали, как могли, посылая сразу же посылки с продуктами и фруктами (цитрусами), а также деньги, хотя у нас у самих фактически ничего не было. Мы были должники, с нас должны были удержать из зарплаты шестьсот рублей. В это время получили письмо, в котором было сказано, что если Фима не приедет немедленно, тетка умрет. Был уже конец декабря. Морем не поедешь, а поездом отпускать одну Фимочку в холод, с пересадками и вещами, просто было невозможно. Денег было совсем мало, заработать кроме как на радио негде было, хотя я мог вступить в посредбюро по похоронам и свадьбам (оно помещалось как раз под нашим радиоцентром), но там тоже много не заработаешь. Ну, а если старуха действительно умрет и грех будет на моей душе, что тогда?

В общем, мы стали отказывать себе даже в самом необходимом, перешли на скудную еду. Получив в конце года за вычетами мою скудную зарплату, я отдал все Фимочке, купил ей билет до Херсона (с двумя или даже тремя пересадками) и 3 января посадил в поезд, после чего отправился пешком с вокзала домой. Часа через полтора я уже сидел в своей комнате. Хозяева мне сочувствовали, но ничем, конечно, не могли помочь. Так начались наши новогодние мытарства 1932 года (последнего года первой пятилетки). Это были действительно кошмарные мытарства прежде всего потому, что в государственных учреждениях перестали выдавать трудящимся зарплату. А если взять наш случай, то получалось совсем безвыходное положение: помирай с голоду. Гурген Назарьян знал о нашей весьма тяжелой ситуации, но ведь он тоже не получал денег (зарплату) – ни за первую, ни за вторую половину января. (Впрочем, истинное положение Гургена мне не было известно, возможно, что он все-таки свою зарплату получал.)

Мы все, конечно, продолжали как ни в чем не бывало трудиться, но каждый стал искать выходы из положения. Музыканты шли небольшими ансамблями на гражданские панихиды (в Грузии в городах без музыки не обходилась ни одна панихида) – это были путевки посредбюро (или как называли тогда "посредрабис"), иначе не попадешь ни в один ансамбль и ничего не заработаешь. А тогда 15 рублей были весьма солидные деньги, к тому же получаемые немедленно после нескольких часов работы (правда, не очень приятной). Кроме того, я сделался нотным переписчиком, за переписку партий и партитур платили прилично и тоже немедленно (откуда они брали деньги?). Вот два хобби, которыми пришлось заняться, чтоб свести концы с концами. Я купил себе килограмм самого дешевого блюда – лобио, буханку темного хлеба и питался этим три раза в день, никуда не ходил (только в студию) и переписывал ноты, чтобы заработанные деньги посылать в Херсон Фимочке. Сам я занятия музыкой забросил в это тягостное время.
(9 декабря 1984 г.)

Конец первой тетради

© 2003. TchalaevNet

Design by Irada