ЮНОСТЬ КОМПОЗИТОРА

Композитору Ширвани Чалаеву, нашему дорогому другу, исполняется 60 лет.
Мы знакомы с ним почти 40 лет, с тех пор, как я, защитив в Москве
диссертацию, приехала в Махачкалу преподавать в Дагестанском
государственном университете. Ширвани был тогда студентом второго курса
факультета иностраных языков. Мне хочется рассказать о нем, о его юности
его же словами. Перечитываю письма тех лет, отзывы о его творчестве,
просматриваю фотографии, афиши первых концертов...

Впервые я увидела и услышала Ширвани на концерте студенческой
самодеятельности. Я тогда искала учителя по аккордеону для моей
восьмилетней дочери Марины, и мне посоветовали пригласить Ширвани,
потому что в музучилище не обучали игре на этом инструменте... На сцену
вышел парень с пышной черной шевелюрой, в поношенной гимнастерке с
аккордеоном в руках и исполнил свои лакские песни. Они настолько
потрясли меня своей выразительностью и темпераментом, что лучшего
учителя мне не надо было.

Каждый урок у нас дома был мини-концертом: Ширвани не мог не петь и не
играть.

Мы все полюбили его, а он - нашу семью, наш дом считал своим. Ширвани
познакомил нас со всеми своими родными: у старшего брата, Муршида
Рамазановича, которого он очень любит, мы были в гостях; с другими
братьями и сестрой Гурджихан он приходил к нам. Они чудесно пели дуэтом
народные песни, отбивая при этом ритмы на столе, как на ударном
инструменте. Для моей мамы он пел лакские песни, напоминающие наши
тюркские караимские песни (мы родом из Крыма), которые мы не могли
слушать без слез.

Я была деканом филологического факультета, и в нашей просторной квартире
всегда собирались студенты, готовились к выступлениям на смотрах
художественной самодеятельности, танцевали лезгинку под
аккомпанемент Ширвани на пианино или аккордеоне, пели его песни.

Меня всегда потрясала любовь Ширвани к природе. Вот как он описал свое
возвращение в родной аул после окончания школы: "Было раннее утро,
солнце только что всплыло. О, какая это была красота! Его огненный шар,
постепенно бледнея, поднялся над землей и озарил все вокруг, его могучая
сила брызнула на землю щедрым потоком золотых лучей и начала ласково
греть ее. Оставалось пройти еще немного, и там, за горой - желанный аул,
о котором так долго мечтал. Вот милый, родной Хосрех, который, подобно
гнезду ласточки, прилепился к огромной скале..."

Слушая выразительные рассказы Ширвани о дагестанских лугах, горах и
равнинах, я всегда ощущала запах сена, которое он летом косил и сушил на
крыше отцовского дома, слышала раскаты грома в горах, плеск воды в
ручейках, пастуший рожок, собирающий на рассвете стадо, видела
бесконечные просторы, белые облака на ярко-голубом небе.

Все это Ширвани выражал своей музыкой. Так, в симфонической сюите "У нас
в ауле" ярко переданы картины природы, жизни и быта горцев. Воспоминания
о детстве послужили основой для песен "Ручеёк" и "Ласточка".

В любви Ширвани к природе Дагестана, к музыкальному фольклору, к
национальной культуре горцев - источник его творческой индивидуальности.
В нем удивительно сочетаются два начала, две стихии: романтическая и
демоническая...

...В 1954 году Ширвани Чалаев был принят в музыкальное училище, которое
окончил за два года. Музыковед Манашир Якубов писал о необычном и
трудном пути молодого горца в искусстве: "Когда Готфрид Алиевич Гасанов
решил обучать Чалаева композиции, многим (признаюсь, в том числе и мне)
эта затея представлялась рискованной, а успех - весьма сомнительным. Да
и было от чего настроиться скептически. Ведь тогда восемнадцатилетний
парень, приехавший из далекого Хосреха, не только не имел никакого
специального музыкального образования, но даже нот не знал! Он только
играл немного "по слуху" на аккордеоне, да хотел учиться, страстно хотел
стать музыкантом".

Неудачным оказались попытки Ширвани поступить в Бакинскую консерваторию.
Он поступает учиться в Дагестанский университет. Но страстная любовь к
музыке, мечта стать композитором не покидают его.

В мае 1959 года Чалаев едет в Москву сдавать экзамены в консерваторию
имени П.И.Чайковского. В то лето наша семья жила на даче под
Москвой. Ширвани бывал там у нас, готовился к сочинению по русскому
языку. Чтоб успешно его написать, он составил текст на тему "Мой
Дагестан". Я проверила, исправила ошибки, расставила знаки препинания и
обязала Ширвани вызубрить все наизусть.

Утром, в день экзамена, Ширвани "сдал" мне это сочинение устно на
"пять", а затем также успешно написал его за один час, вместо положенных
трех часов. Экзаменатор, увидев, что абитуриент сидит сложа руки,
решила, что он не справляется с заданием, и была удивлена, когда он
первым подал ей законченную работу. Потом в экзаменационной комиссии
много говорили о сочинении горского юноши, написанном так безупречно и в
стилистическом и в орфографическом отношении.

К сожалению, на следующем экзамене - диктанте по сольфеджио - получилось
наоборот. Под вечер силим мы на даче. Вдруг видим: со станции
идет Ширвани с чемоданом и с плащем в руках. Спрашиваю с тревогой: "Что
случилось?" Отвечает: "Уезжаю. Получил двойку". Я говорю: "Никуда ты не
поедешь! Тебя послали учиться от Дагестана. И пока мы не пошлем
телеграмму министру культуры И.Губахановой и не пойдем к ректору
консерватории, никуда ты не уедешь." Утром отправляем телеграмму
министру с просьбой ходатайствовать о разрешении пересдачи экзамена. На
следуюший день пришли в консерваторию, ждем очереди на прием. Когда
пригласили войти, я спрашиваю у Ширвани : "Зайдем вместе или ты один?"
Тут его мужское (я бы сказала, горское) достоинство не позволило, чтобы
кто-то шел за него просить. Он вошел сам и вышел от ректора окрыленный:
пересдачу разрешили!

А через несколько дней мы мчались к консерватории и, задыхаясь, читали
списки принятых. С каким ликованием мы прочитали: "Чалаев Ш.Р.,
отделение композиторское, по специальности - композитор." Его зачислили
в класс профессора В.Г.Фере, который впоследствии так отозвался о своем
ученике: "За четверть века, что я преподаю в Московской консерватории,
пожалуй, было мало талантов столь ярких, индивидуально окрашенных.
Убежден, что перед этим музыкантом раскроются широкие творческие
перспективы."

Так начался новый этап в жизни Ширвани Чалаева. В годы учебы в
Москве Ширвани не терял связь со студентами и преподавателями
Дагестанского университета, где проучился два года. Я посылала ему новые
книги, сборники стихов дагестанских поэтов, вырезки газет о новостях
музыкальной жизни на его родине. Часто приезжала в Москву на
командировки, в отпуск, бывала в консерватории. Ширвани играл мне свои
новые сочинения, меня радовал его творческий рост.

В письмах он делился своими радостями и печалями, писал о трудностях и
сомнениях в правильности своего выбора. Ширвани часто спрашивал, что
нового в Дагестане, в Махачкале, у наших университетских поэтов, "а то у
меня написано много песен без слов. Хорошего бы, способного мне парня в
дружки, вот с ним бы мы писали студенческие лирические песни..."

Он живо откликался на все события на родине. Узнав о смерти молодого
дагестанского композитора С. Агабабова,, написал: "Смерть Сережи
возлагает на меня больше обязанностей и надежд. Потеря эта невозвратна,
и долго еще Дагестан не оправится от этого удара. Он ушел, всегда
жизнерадостный, полный сил и творческих планов, но будет жить в своей
музыке, в нашей общей любви к нему."

Ноябрь 1959 года, третий месяц учебы: "У меня успехов особых в учебе
нет, но с места, кажется, сдвинулся и надеюсь больше не останавливаться.
Зимняя сессия не столь трудна, думаю сдать ее неплохо. И все-таки, пока
не окончу первый курс, не буду чувствовать себя самим собой."

Ширвани очень тонко чувствовал доброе к нему отношение и ценил его,
тепло отзывался о своих учителях, о родителях и брате: "Первого мая
исполнилость 60 лет Готфриду Алиевичу Гасанову. Интересно, хорошо ли
отметили его юбилей? Ведь он является отцом всей профессиональной музыки
Дагестана, ему она обязана всем достигнутым..."
В эти годы Ширвани написал "Дагестанскую рапсодию" для фортепиано с
оркестром и посвятил ее своему первому учителю в знак любви и благодарности.

Получив известие о тяжелой болезни отца, он восклицает: "Бедный отец!
Неужели он не доживет до того, как сын, на которого ушло так много сил,
окончит учебу, станет на ноги и будет заботиться о своих старых, усталых
родителях?..."

Ширвани делился своими сомнениями, трудностями и успехами в учебе. В
январе 1960 года писал: "Со старым годом простился с легким сердцем, а
на порогое нового пережил небольшой кризис: вдруг начал сомневаться в
своих композиторских данных и, к счастью, хотя болезненно, но вполне
трезво его пережил."

"Очень устал. Хочется свободно вздохнуть и дней десять не думать ни о
чем, а только резвиться, как дитя. Вы знаете, как ранней весною
дурачатся ягнята на лугу - так и носятся вихрем по зеленой лужайке,
весело, задорно кружась вокруг матери. Вот и мне, подобно им, хочется
дурачиться но только не на траве, а в снегу, в сугробах; поваляться
вдоволь, устать, чтобы ноги не держали, а потом, весело смеясь, весь
вечер сушить мокрую одежду..."

Как ни хороша Москва, а Ширвани тосковал по Дагестану: "Страшно скучаю
по дому, по знакомому запаху кизячного дыма. Прямо до боли хочу домой,
встретить весну в горах, подальше от городского шума и суеты. Вся
надежда на летние каникулы..."

Помню, как-то летом мы встречали Ширвани в Махачкале на вокзале, выходит
из вагона с двумя большими застекленными акварельными пейзажами. "Это
вам на память о лазурных берегах вашего любимого Крыма" - сказал он,
вручая мне этот сувенир. Я родилась в Крыму, в Евпатории, и часто
вспоминала слова Маяковского "Очень жаль мне тех, которые не бывали в
Евпатории".

Ширвани присылал нам афиши своих первых концертов, программы опер с
трогательными дарственными надписями. Накануне премьеры оперы "Горцы" мы
получили театральную программу и на ней: "Дорогим моим друзьям - за
волнения, за тревоги, за заботы, пока "Горцы" не встали на ноги - с
глубокой любовью Ширвани Чалаев".

Материально Ширвани было в Москве, безусловно, трудно, жить на одну
стипендию невозможно. Он тяготится тем, что "до сих пор висит камнем на
шее" у старшего брата, который с малых лет бескорыстно оказывает ему
материальную и духовную поддерку. Поэтому Ширвани решает сочетать учебу
с работой. Об этом он пишет в очередном письме: "Закружился, завертелся,
как белка в колесе. Ни часу, ни минуты отдыха: я снова стал учителем по
фортепиано. У меня 17 учеников, все такие славные, шустрые. Два дня в
неделю полностью уходят на это, езжу в электричке километров 40 за город
и носом "клеваю" (вставать приходится в половине шестого, а лечь
пораньше и выспаться в комнате, где живут семеро, трудновато)".

На втором курсе успехов больше, настроение бодрое: "Экзамен я сдал
отлично, чем поднял свой престиж, так как предмет считался одним из
трудных, по которому получил "неуд." при поступлении...
"Рапсодию" сыграли и приняли хорошо. Все единогласно пришли к
заключению, что я сделал громадный шаг вперед. Это мне приятно, ведь это
моя первая серьезная творческая работа... Никогда я с таким рвением,
наслаждением не писал еще музыку: легко, свободно, а может быть, и
красиво - об этом не мне судить..."
Я старалась поддержать это его настроение.

В 1961 году Ширвани обзавелся семьей, прислал из Москвы фотографию с
надписью: "Ура! У Шаха-Ширван-Шаха родился сын Камиль!"

Зимой, под Новый год, я приехала в Москву. В квартире у Чалаевых стояла
громадная елка под потолок, а я искала глазами малыша. Спрашиваю: "Где
же ваш сын?" Отвечает: "Я сейчас принесу!" Выходит на балкон и приносит
в заснеженном меховом спальном мешке розовощекого богатыря.

Камиль рос чудесным мальчиком. Я бесконечно рада, что он талантлив, как
отец, что сочиняет прекрасную музыку. У меня есть две его композиции
"Богородичны" и "Реквием" в авторском исполнении; в баритоне Камиля мне
слышатся интонации и тембр голоса отца.

1964 год. Последний год учебы в консерватории. В новогоднем поздравлении
читаем: "Здравствуйте, дорогие! Получил все ваши подарки, телеграмму.
Единственное, чем могу отплатить за вашу заботу и доброту - это лишь
своей музыкой, которая у меня сейчас пишется с большим трудом. Вся
трудность, я считаю, в возросшей требовательности к себе и в
неудовлетворенности уже написанным. Стал углубляться в себя, в
психологию и не знаю, во что это выльется в симфонии, над которой сейчас
работаю. Неудовлетворенность своей личной судьбой, все свои мечты,
поиски, сомнения, надежды - все это хочется выразить в симфонии.

Нет желания писать по-старому, а по-новому еще не осознано и не
получается. Исписываю десятки листов, и все летит "у черту", в корзину.
Одновременно сейчас оркеструю скрипичной концерт - произведение, которое
я больше, чем что-либо другое, люблю."

Оба эти произвеления являлись дипломными.

В 1964 году Ширвани Чалаев успешно окончил консерваторию. В зале
Всесоюзного дома композиторов я сидела рядом со старшим братом Ширвани,
Муршидом Рамазановичем. У обоих текли слезы гордости, восхищения и
радости за нашего Ширвани, добившегося осуществления своей заветной
мечты, своей цели - стать композитором.

Диплом об окончании Московской государственной консерватории имени
П.И.Чайковского Ширвани Чалаев получил из рук самого Дмитрия
Шостаковича. От отметил незаурядное дарование молодого композитора и
рекомендовал его в аспирантуру.

А потом были оперы "Горцы" в Ленинграде и в Махачкале, "Джунгли" и
король Лир в театре Н.Ю.Сац, все новые произведения, новые творческие
успехи: Международная премия имени Карл Мария фон Вебера (1980 год),
врученная в Дрездене; звания народного артиста Дагестана и России, и
наконец - звание лауреата Международной академии искусств "за выдающийся
вклад в музыку для детей и юношества" (1995 год).

Народ признал и полюбил композитора Ширвани Чалаев, прославившего свою
родину - республику Дагестан, создавшего его первый торжественный гимн.

И вот я снова через много лет в родной Москве.

Благодарю судьбу за то, что опять вижу Ширвани, сижу в его
по-дагестански гостеприимном доме, слушаю его музыку и пение - это самое
светлое в моей жизни.

Когда меня не станет (ведь все мы смертны), каждый год в тот печальный
день в нашем доме будет звучать "Молитва" Ширвани - спасибо ему за нее!

Желаю Ширвани здоровья и счастья до ста лет.

Новых творческих взлетов!

ПРИК Ольга Яковлевна.

© 2003. TchalaevNet