Во всем, что я писал о Юрии Васильевиче Титове,
правда причудливо переплетается с вымыслом. Например,
публикация в пятнадцатом номере журнала "Стетоскоп"
(1997 год), в целом посвященном мистическим формам
архивов, Титов преподнесен публике как пламенный
ничевок, работающий в области неспецифической
эстетики. Читателю показаны две фотокопии писчебумажного
мусора, обернутого прозрачным полиэтиленом. Я
интерпретировал их как упакованные события; другой,
возможно, назвал бы их мыслящими свертками (вспомним
Кейджа, который медитировал над только что купленной
картиной Раушенбаха "Белое на белом")...
Мне вообще понятен и близок концептуально-интерпретаторский
задор, желание трансформировать вещи по своему
усмотрению, смещая их в область малочастотных
контектов, или каким-нибудь другим методом.
Наверное, сейчас я бы оценил творчество Титова
по-другому. Мысли имеют
свойство устаревать, так же, как и одежда. Отчаяние,
безумие, бегство от здравого смысла... Никакое
резюме не кажется достоверным и окончательным.
Что же являет собой творчество Титова как таковое?
Прозрачная и
грустная реминисценция к далеким, необратимо ушедшим
годам личного
счастья? Престарелый поэт, конструирующий воображаемое
надгробие для
своей умершей много лет назад подруги... Живописная
сторона дела,
рисунок, графика, да даже и клочкообразный текст
выполняют здесь вспомогательную функцию. Что же
во всем этом важного, существенного, имеющего
общечеловеческий резонанс? Лира скорби?Романтический
эйдос? Или всепобедительный федоровский прорыв
в вечность?
Бывает, что у художника нет ни современников,
ни собеседников, которые бы
его понимали и помогали бы ему понять самого себя.
Тем драгоценнее
ситуации спонтанного наставничества, в которых
он проявляется как
своего рода духовный руководитель. Может быть,
кое-какие записи,
сделанные мною во время работы над концептуальным
проектом "Коробки",
в котором чувствуется влияние (и присутствие!)
Юрия Васильевича,
помогут пролить свет на сущность его собственного
творческого метода.
